Я сел с краю. Вдруг какая-то беготня, суматоха прервала заседание. Меня зовут к телефону в кабинете секретаря, откуда удалились заседавшие. У телефона Каганович:
— Вас уже вызвали в райком? Поспешили. Прошу приехать ко мне сейчас же.
Еду в машине с секретарем парткома Академии Козловым и директором Коробовым. Ставший первым секретарем райкома Гутин поехал отдельно. Зодионченко уже в Кремле — заместитель председателя Совнаркома РСФСР.
У Кагановича произошел интересный диалог, часть которого стоит воспроизвести.
— Когда нам, секретарям ЦК, стало известно, что в Академии исключен из партии Мильчаков, товарищ Сталин предложил немедленно выяснить в чем дело. — Каганович повернулся к Гутину и Козлову. — Мильчакова отлично знает ЦК. Вам известно, что он был членом ЦКК ВКП(б), секретарем ЦК ВЛКСМ? Как же вы могли его исключить, не посоветовавшись с ЦК?
— Он сам признал, — пробормотал Гутин, — что его другом был арестованный и разоблаченный враг народа Корытный...
— Мильчаков встречался с Корытным, а Корытный был секретарем Московского комитета партии, — ехидно заметил Каганович. — Вот если я приглашу вас, Гутина, к себе в гости, вы пойдете или вместо принятия приглашения напишете заявление в НКВД?
Гутин смущенно молчал. Каганович продолжал разглагольствовать:
— Ведь нет же на Мильчакова никаких показаний Корытного и других. Если бы мы лишили Мильчакова своего доверия, то отдали бы его следователям НКВД, а там его быстро бы «прихлопнули»...
Поиздевавшись над Гутиным, Каганович отпустил его и представителей Академии. В кабинет вошли работники ЦК ВКП(б) Целищев и Ильин, только что назначенные вместе с Кагановичем в Наркомтяжпром: Каганович сообщил мне, что Сталин и он выдвигают меня на пост начальника Главзолото, и вздумал порисоваться знанием людей и памятью. Он дал Целищеву мою анкету, а сам по памяти отвечал на вопросы, рассказывая мою биографию.
Взбудораженный происшедшим «зигзагом» в моей судьбе, шел я снова пешком, вдоль набережной к Дому правительства у Каменного моста. А там, едва вошел во двор, снова увидел фигуру Маруси в окне квартиры. Ждет.
Когда я вошел, Маруся, обессилев, повисла у меня на руках. Вгляделся, понял: заболела. Уложил ее на диван. Принялся рассказывать, Маруся плакала.
А потом я повторял, припоминая детали, все снова. И мы наперебой говорили друг другу:
— Значит, в ЦК поняли: хватит репрессий!.. Наконец-то!
— Если продолжать исключать вот так, за здорово живешь, за простое знакомство с арестованным человеком, где же предел?
— Как это жутко звучит: на него нет показаний... А если бы были, выходит, пропал человек, сажай его?
— А знаешь, им, наверно, известно, что в НКВД бьют арестованных. Как же иначе понять слова: «Следователи быстро прихлопнут»... Значит, из НКВД нет возврата, там ничего не докажешь, «советская разведка не ошибается»?
...Звонок у двери. Открываю. Фельдъегерь с красным пакетом. Расписываюсь. Иду к Марусе, читаю решение Политбюро ЦК, подписанное Сталиным, о назначении меня начальником Главзолото Наркомтяжпрома СССР.
Мне предложили принять дела Главзолото безотлагательно.
— После ареста Серебровского там временно сидит Перышкин, он тоже будет арестован, — сказал Каганович.
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.