Да, говорила она, «злая жизнь». И чудилось ей: и «ложь предавших губ», и «мертвый холод глаз», и жестокость, и грубость мира, и долгое одиночество вдвоем. И снова разоренный дом...

Что за судьба? Или кем-то свыше было ей предопределено стать, по определению Марины Цветаевой, «Музой плача, прекраснейшей из Муз»? Казнь первого мужчины, от которого, всеми почитаемого при жизни, она отреклась, но мертвому, расстрелянному большевиками, осталась верна до конца. Арест и многолетнее заключение сына. Ледяное равнодушие критики и властей, практически – забвение. Но она словно не замечала окружающего зла и убожества.

«Что войны! Что чума! Конец им виден скорый.

Им приговор почти произнесен.

Но кто нас защитит от ужаса, который

Был бегом времени когда-то наречен?»

Был, правда, момент, когда Ахматова – вдруг! – заметила то, что происходило вокруг нее. После Ташкента, где во время войны она находилась в эвакуации, и где появились на свет прекрасные лирические, исполненные тонкой философии и огромной мудрости стихи, Анна вернулась в Ленинград.

«Страшный призрак, притворяющийся моим городом, так поразил меня, что я описала эту мою с ним встречу в прозе. Проза всегда казалась мне и тайной и соблазном. Я с самого начала все знала про стихи – я никогда ничего не знала о прозе».

Этот «страшный призрак» не желал ее принимать, отвергал, гнал, унижал. Но то, что ломало и даже убивало других, оставило Ахматову почти равнодушной. Ей было жаль прекрасного города – и совершенно не жаль себя. Да и что особенного произошло?

«Забудут? Вот чем удивили!

Меня забывали сто раз…

Сто раз я лежала в могиле,

Где, может быть, я и сейчас».

Не просто забывали – пытались убить забвением. Не печатали – десятилетиями, только милостиво позволяли делать переводы: с корейского, древнеегипетского… Ахматова переводила: если перелистать чудом сохранившиеся маленькие томики этих переводов, то и там ощутимо чувствуется неповторимый стиль поэтессы, хотя сама она не без горечи констатировала:

«Ахматовскою звать не будут ни улицу, ни строфу…»

Послевоенное десятилетие было, пожалуй, самым странным в жизни Ахматовой. Она считалась ленинградкой, но месяцами жила у друзей в Москве: комната в коммуналке в северной столице была, мягко говоря, плохо приспособлена для жизни и творчества. Считалась поэтом – но рифмовала чужие строки. Прекрасно помнила Серебряный век русской поэзии – и так же прекрасно понимала, что фактически пережила свою эпоху.

«Все души милых – на высоких звездах.

Как хорошо, что некого терять

И можно плакать…»

Возможно, другая женщина и плакала бы. Только не Анна Ахматова! В более чем зрелом возрасте она думает о странностях любви, о богатстве сердечных тайн. «Полночный цикл», например, написанный в шестидесятых годах, составляют драматические картины двух мятущихся душ. Здесь роковое стечение трагических обстоятельств века, здесь мужественное преодоление разлученности, «невстречи» этих двоих, здесь высокий образец высокой лирики.

• Страницы:
• предыдущая
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• следующая

Представьтесь или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.