— Вот тут, тут, – говорил возбужденно, – огромный шрам.
— Там у него ничего нет, – сказал Михаил. Совершенно спокойно и ясно сказал. И еще раз повторил раздельно: – Слышишь? Ни-че-го.
Я молчал. Михаил, усевшись на грубо обтесанный порог зимовья, перемотал портянки, затем встал, притопнул несколько раз – ладно ли ногам в легких ичигах, не обобьются ли часом, и позвал.
– Пойдем, – предложил он, – и ты увидишь, чем владел Чумкус.
Мы отошли совсем немного от зимовья и наткнулись на озеро. Крохотное – десять шагов вдоль и столько же поперек, обрамленное по берегам сосной и лиственницей. А чуть дальше сверкнуло еще одно, а следом другое. Сколько же их тут?
– Четыре, – растопырил ладонь Михаил.
А потом совсем неожиданно подал голос Тунгир. Гавкнул, как в бочку бездонную бухнул. И с секунду замер, прислушиваясь, насколько сильно звучит здесь его голос. А с соседней скалы, поднявшей высоко свою опушенную снегом грудь над аршаном, понеслось басовитое и восторженно-радостное эхо: ах, ах...
– Ты не спеши, – одергивал меня Михаил, – белка не птица поднебесная. Не улетит, не взмахнет крыльями.
Все верно. Не улетела. Не взмахнула крыльями. Падала после моего выстрела вниз, а если была ранена, цеплялась отчаянно за ствол дерева и норовила напоследок впиться в черный собачий нос. Тунгир не дурак. Он подставлял широкую, лобастую морду и подбрасывал раз-другой белку вверх, так вот играют пацаны в «жестку», но там потеха, а здесь работа. Собачья работа. И эту работу Тунгир проделывал профессионально.
— Аккуратный, дьявол, – заметил Михаил, рассматривая поданного Тунгиром зверька. Но в голосе не прозвучала похвала, и потому Тунгир осторожно выдернул из его рук белку и подал мне.
— И хитрый к тому же, – снова сказал Михаил.
Я одобрительно потрепал лайку, очистил снегом кровяные пятна с беличьей шкурки и положил ее рядом с другими в рюкзак.
Михаил уселся на пень и сказал, что он здесь будет сидеть, курить папиросы и ждать моего возвращения. Я согласился. Пусть он сидит здесь и поджидает нас. Нам хорошо с Тунгиром вдвоем. Третий тут лишний.
Собачий лай подстегивает меня, притягивает к себе, тащит через буреломные завалы (забыл к тому же заповедь Михаила: белка не птица поднебесная) и выталкивает к сосне либо пихте, где беснуется, заходясь в лае, Тунгир.
Белок тут тьма. Быстрые, прыгучие, цепкие, они воздушными акробатами перелетают с ветки на ветку. Когда белки сердятся, то они звонко цокают сверху. Глупые. Я их все равно достану. Даже не меняя положения.
Рюкзак за спиной отяжелел. Тунгир окончательно охрип, голос его сел, и он, отыскав зверька, очумело трясет башкой, выдавливая из горла мучительный лай. Можно настрелять больше, но мне хватит и этого. Завтра же сниму шкурки и отнесу к Завьялову. Мать говорила, что он большой мастер по части выделки. И шапки шьет неплохо...
Михаил сидит по-прежнему на пне, а у его ног потрескивает небольшое огнище. Он растопырил руки над пламенем. Греется. Я снимаю рюкзак и разгребаю снег руками, отыскивая бруснику. Брусничный лист плотный, хрумкий, еще зеленый, а перезрелая ягода, покрытая тонкой кожицей, кажется, вот-вот лопнет. Но это не так. Обман зрения. Ягода затвердела на морозе, я набираю ее полную горсть, и она постепенно оттаивает в ладони, становится прозрачнее, а у меня во рту делается кисло-сладко.
Я утоляю жажду, а потом вываливаю из рюкзака белок и протираю шкурки еще раз снегом.
— Михаил, – спрашиваю. – а много пушнины остается на руках у охотников?
— Остается. – уклончиво отвечает Михаил.
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Беседуют Виктор Воронов, секретарь Иркутского обкома комсомола, делегат XVIII съезда ВЛКСМ и Александр Ярослав, токарь Иркутского завода тяжелого машиностроения имени В. В. Куйбышева, делегат XVIII съезда ВЛКСМ