— Стараться быть такими, какими мы родились. Создавать наш мир, а не утраченный кем-то когда-то, – ответил он. – Наш, понимаешь, Дэви?
— Не очень, – честно сознался я. – Ты хочешь сказать, что не стоит придавать значения отклонениям и... вообще чистоте расы?
— Не совсем так, – подумав, ответил он. – Одну ересь ты уже выслушал от своей тетки, ну так выслушай же еще одну и от дяди... Как ты думаешь, Дэви, что делает человека человеком?
Я автоматически начал перечислять определения. Он оборвал меня, не дав произнести и пяти слов.
— Не то, Дэви, совсем не то. Можно слепить восковую фигурку, у которой будет все в точности таким, как ты сейчас сказал. Но ведь она останется всего лишь фигуркой из воска, не так ли?
— Так, – вынужден был согласиться я.
— Значит, то, что делает человека человеком, лежит внутри него!
— Душа? – неуверенно сказал я.
Нет, – сухо ответил он. – Ты опять повторяешь чужие слова – слова священников и... разных там... Словом, дело совсем не в этом. Постарайся понять и услышать меня: чем лучше работают у человека мозги, тем большую ценность он представляет как человек. Тем большего он стоит. Понял?
— Нет, – сознался я.
— Ладно, попробую иначе. Видишь ли, Дэви, человек обрел свой внешний облик задолго до того, как он узнал, что он человек. Это внутри у него что-то случилось, что сделало его человеком. Он нашел в себе то, чего нет у остальных тварей, живущих на земле, – разум. Разум поднял его над всеми, как бы... на другую ступеньку, что ли... И вот теперь, как мне кажется, так или иначе, но ты, Розапинда и все ваши обрели новое свойство, новое... качество разума. И просить бога, чтобы он отобрал у тебя это свойство, все равно что просить его сделать тебя слепым или глухим. Я знаю примерно, ч т о у тебя сейчас вертится на языке, Дэви, но жить в страхе, все время бояться – невозможно. Да и не нужно. Конечно, все не так просто и даже... немного опасно. Но ты должен трезво взглянуть на вещи, мальчик, и должен сам для себя определить: какую пользу для себя и остальных ты можешь извлечь из своего... свойства. Соблюдая при этом, конечно, осторожность.
Разумеется, я не все понял из того, что он мне сказал. Но кое о чем я задумался, а многое стало понятно мне позже.
Вечером, после разговора с Акселем, я рассказал остальным нашим про Уолтера Брента. Всем нам было жаль его, но мы испытали огромное облегчение, узнав, что это был только несчастный случай – нелепое и случайное происшествие. Кстати, позже я узнал о довольно странном совпадении: этот Уолтер приходился мне дальним родственником – фамилия моей бабки по материнской линии была Брент.
После истории с Уолтером мы решили назвать друг другу наши имена, чтобы больше никогда уже не мучиться неизвестностью.
Теперь нас было всего восемь. Впрочем, восемь тех, кто мог свободно разговаривать. Были и другие, которых мы иногда улавливали, но их попытки были столь слабыми и неумелыми, что в расчет мы их не принимали. Они были... как бы и зрячими, но лишь настолько, чтобы отличать день от ночи.
Кроме меня и Розалинды, были еще: Мишель, живший милях в трех от нас к северу; Салли и Кэтрин, жившие милях в двух от него; и уже почти на самой границе с прилегающим округом – Марк; Анна и Рэй-чел – две сестры – жили на большой ферме, отстоявшей от нашей всего на милю-полторы. Анна была самая старшая среди нас – ей недавно исполнилось тринадцать. Погибший Уолтер был самым младшим.
Узнав, как кого зовут, мы совершили второй шаг на пути, ведущем нас к сознанию своей обособленности. Этот наш поступок в какой-то мере ослабил нашу боязнь: каждый перестал так сильно ощущать свое одиночество и мог теперь рассчитывать на поддержку остальных. Шло время, и надписи на стенах в нашем доме, обличающие и проклинающие мутантов, перестали вызывать у меня мучительный страх. Они опять превратились в необходимую, хотя и не слишком приятную, часть нашего домашнего обихода. Правда, воспоминания о Софи и тете Харриет не исчезали, но и они перестали быть такими болезненными, как раньше. А вскоре в моей жизни наступили такие перемены, что у меня уже просто не было времени предаваться тревожным воспоминаниям, бередящим душу.
В нашей школе, как я уже говорил, мы в основном выписывали и заучивали наизусть тексты из библии и «Откровений», которые даже не всегда понимали. Очень немного времени уделялось арифметике. Так что знаний в школе мы получали совсем мало. Родителей Мишеля это не устраивало, и они отправили сына в другую школу, в Кентак. Там он начал узнавать о таких вещах, о которых наши старушки, учившие нас простейшим арифметическим правилам, даже и не слыхивали. Естественно, ему хотелось поделиться с нами всем, что он узнавал сам. Поначалу это получалось у насневажно – расстояние между нами было теперь гораздо большим, чем то, к которому мы привыкли, и голос его сперва был слышен неясно. Но недели через две все как-jo наладилось, и он уже мог подробно рассказывать нам все, что знал сам. Даже кое-что из того, что он сам не вполне понимал и усваивал, становилось яснее и понятнее, когда мы начинали размышлять все вместе.
Это было жутко здорово – узнавать все новые и новые вещи. Я начинал понимать многое из того, что пытался втолковать мне Аксель, но что раньше было для меня почти пустым звуком. Но все это еще в большей степени вынуждало нас таиться и быть постоянно начеку – я чувствовал, что от этого ощущения мне уже не избавиться никогда. Было очень трудно все время помнить, что можно говорить, а что – нет. Стоило огромного труда порой промолчать, слушая безграмотные разглагольствования старших, выслушивая нелепейшие объяснения самых простых и очевидных вещей, делать те или иные вычисления, зная, что есть другой способ добиться того же результата, гораздо более легкий и удобный...
Случалось, мы бывали неосторожны: порой чьи-то соседские брови недоуменно хмурились, когда у кого-то из нас вырывалась непроизвольная реплика, словцо... Но подобных ошибок с нашей стороны становилось все меньше и меньше, потому что чувствительность к опасности росла в нас с каждым днем. И так вот, находясь в постоянном напряжении, всегда начеку, мы прожили шесть лёт, не вызвав ни у кого прямых подозрений. Может быть, так продолжалось бы и дальше, если бы в один прекрасный день мы не обнаружили, что нас уже не восемь, а девять.
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.