Марк Криницкий. «Гуськов»

Он всегда говорил себе:

— Это прочту… потом…

И не читал.

Когда думал о Боге, о смысле жизни, то кончал словами:

— Да, это очень важно. Об этом нужно еще подумать.

Но никогда не думал.

И, хотя не думал, но ему казалось, что он решил эти вопросы.

И это вошло в систему. Никогда ничего не решать, а только скользить по поверхности. Сколько книг было прочитано таким образом. Это было удобно и спокойно. В результате, все-таки что-то как будто оставалось. Смутная память о чем-то читанном, вскользь подуманном.

Это и были «убеждения», «идеалы».

И сейчас было от того мерзко на душе.

Больше всего он уяснил себе свои убеждения в разговоре. Выходил спор. И вдруг ему казалось, что надо так, а не так. Если он был не уверен в своих взглядах, он старался рассердиться, и тогда в нем вдруг рождалось упорство, которое помогало стоять на своем.

И он спорил и уходил с убеждением, что говорил продуманно и зрело. Но бывало также, что сознавал со стыдом, что врал, как мальчишка. И это в шестьдесят пять лет.

Бывало и так, что утром думал одно, а вечером — другое. В сердцах и в благодушном настроении признавал разное. Иногда сознавал ненормальность этого и тогда неизменно успокаивал себя:

— Да, пора, пора разобраться. Уже шестьдесят пять лет.

И сейчас он понимал, что так рассуждать в шестьдесят пять лет было смешно.

На самом деле, он с иезуитскою хитростью оберегал свой покой, избегая излишнего копания в душе.

Мнения для обычного душевного обихода старался выбирать средние, которых держалось большинство, но слегка презирал в них отсутствие оригинальности. Он был убежден, что он в глубине души — сильная оригинальная личность. Поэтому вслух всегда высказывался несколько запутанно и неясно. Любил поддерживать за собою репутацию острослова. Иногда даже говорил крайности, которые, впрочем, никого не пугали.

Так воспитал и детей. Старался им внушить ту же манеру. Боялся, чтобы не наделали хлопот.

И дети были, вероятно, такими же, как он.

Но вот пришла эта, последняя…