Расследовать на месте

Виктор Пронин| опубликовано в номере №1398, август 1985
  • В закладки
  • Вставить в блог

Рассказ

Каждый раз, приезжая в этот большой южный город, я наверняка знаю: самое интересное, что меня здесь ожидает, — это встреча с давними друзьями Юрой Зайцевым и Виктором Ксенофонтовым. Когда-то мы учились в одной школе, правда, в разных классах, потом еще некоторое время судьба позволила нам быть рядом. С тех пор я всегда радуюсь, когда выпадает возможность на несколько дней заехать к друзьям.

Меня иногда охватывала даже ревность — они постоянно вместе. Если не удается встретиться, то перезваниваются, если нет возможности вместе провести вечер, сговариваются пообедать. И при этом подтрунивают друг над другом, посмеиваются, не упускают случая подковырнуть, часто довольно жестко. Наверно, они нужны друг другу, наверно, каждый из них что-то дает другому. Хотя и по характеру, и внешне они почти противоположны.

Ксенофонтов — длинный, едва ли не под два метра, весь какой-то замедленный, погруженный в бесконечные свои раздумья и сомнения, вывести его из себя, заставить волноваться, нервничать — дело совершенно безнадежное. Он работает в местной газете, нижет о бытовом обслуживании, передовиках производства, их трудовых достижениях. Темы, конечно, нужные, но когда редактор вдвое, а то и втрое сокращает его материалы, Ксенофонтов остается спокойным.

Другое дело — Зайцев. Он непоседлив, нетерпелив, а маленький рост и небольшой вес делают его не просто шустрым, а даже каким-то стремительным. Вечно он куда-то несется, всегда опаздывает и, похоже, настолько к этому привык, что опоздания его не огорчают. Зайцев закончил юридический институт и работает следователем. Это возвышает его в собственных глазах настолько, что иногда на него накатывает этакая немногословная значительность, разговаривать с Зайцевым в такие моменты становится попросту невозможным.

— Когда-нибудь я смогу тебе кое-что рассказать об этом деле, — говорит он с сочувствием в голосе. — А пока прости, служебная тайна.

— Подожду, старик, подожду, — невозмутимо отвечает Ксенофонтов и спокойно переводит разговор на тему безобидную и безмятежную: проходящие по улице девушки, распускающиеся листья, новинки в книжном киоске.

Такое равнодушие к его делам, естественно, задевает Зайцева, он не может оставаться спокойным и тогда... Что делать, иногда не в силах совладать с собой, делится кое-какими... сведениями. Если они, разумеется, не составляют служебной тайны.

Возможно, им стоило бы поменяться своими профессиями — пусть бы раздумчивый Ксенофонтов со своей проницательностью распутывал запутанные преступления, а нетерпеливый и вездесущий Зайцев искал бы злободневные газетные темы. Но, поразмыслив, я неизменно приходил к выводу, что все получилось правильно, что так все и должно быть: Зайцеву нужно оставаться следователем, а Ксенофонтову — журналистом. Да, их нынешние занятия обладают главным достоинством — позволяют каждому оставаться самим собой. О, сколько печальных судеб мы видим вокруг себя, когда, соблазнившись некой работой, должностью, люди добиваются ее, не считаясь ни с чем, а потом спохватываются, поскольку впопыхах самого себя в жертву принесли...

И вот поезд проносится по мосту, позади остается широкая, просторная река и сразу же начинается вокзал. Проплывают какие-то строения, склады и, наконец, перрон. Я издали замечаю своих друзей. Ксенофонтов в светлом плаще с коротковатыми рукавами и в клетчатой шляпе с маленькими полями, а рядом, в черной кожаной куртке и в беретке, суетился Зайцев. Он высматривает номера вагонов, пытается тащить Ксенофонтова к тому месту, куда, по его мнению, должен подойти мой вагон... И в душе поднимается теплая и нетерпеливая волна — мы снова будем вместе, и снова меня ждут потрясающие истории. Конечно, они не во всем достоверны, наверняка приукрашены, в них не все соответствует документам уголовного дела. Но это можно понять — Зайцев не имеет права говорить о деталях расследования.

Мы идем знакомыми улицами от вокзала. Город пуст и свеж, солнце сверкает в только что умытом асфальте, в стеклах газетных киосков, пустые ещё троллейбусы мчатся легко и даже беззаботно. Как бы невольно, мимоходом мы сворачиваем в один из переулков и как бы случайно оказываемся у вареничной.

— Ты как с дороги-то? — спрашивает Ксенофонтов. — А то здесь можно перекусить...

— Сейчас там свободно, — добавляет Зайцев тоже с невинным выражением лица.

— Ну что ж, заглянем, — соглашаюсь я не столько на вареники, сколько на очередную историю, которую они наверняка приготовили для меня.

В это воскресное утро вареничная почти пуста, и мы рассаживаемся за столиком в углу.

— Как доехал? — спрашивает Зайцев. — Не было ли приключений, огорчений, нападений?

— Да нет, — говорю. — Вроде обошлось на этот раз.

Ксенофонтов долго молчит, потом спрашивает:

— Враги есть?

— Как и у каждого порядочного человека, — отвечаю ему в тон. — А у вас что нового?

Ксенофонтов стал, оказывается, заведующим отделом писем и сидит в редакции с утра до вечера. Зайцев тоже получил повышение, работы прибавилось и у него. Встречаются они теперь реже, хотя отношения остались прежними. Зайцев женился, у него уже сын, Ксенофонтов все еще собирается, все еще только осматривается по сторонам и никак не решится на отчаянный шаг.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

Виджет Архива Смены

в этом номере

Прозрачность

Творческая мастерская

Честная работа

Навстречу XXVII съезду КПСС

Спешу навстречу

Еще, кажется, совсем недавно красноярские педагоги, преклоняясь перед талантом Ирины Васильевны Русаковой, называли ее «кудесницей», «нашей волшебной наставницей», «бабушкой всех Самоделкиных»