Я уже хотел было рассказать ей про свои сны, в которых я видел Город и блестящие летающие предметы в небе, но подумал, что сон не доказательство, и промолчал. Мы еще немножко посидели на поленнице, потом спустились вниз и пошли к ее дому.
Джон Уэндер, ее отец, был дома. Звуки молотка доносились из сарая, где он что-то мастерил. Софи подбежала к нему и повисла у него на шее.
– Привет, цыпленок! – ласково сказал он. Потом он повернулся ко мне и хмуро кивнул головой. Он всегда так здоровался со мной, еще с самого первого раза – хмурый кивок и все, но я чувствовал, что относится он ко мне уже получше. В тот самый первый раз он смотрел на меня так, что я и вздохнуть боялся. Теперь я уже не чувствовал страха – мы стали почти друзьями. Он подолгу разговаривал со мной, иногда рассказывал об очень интересных вещах, и все же часто я ловил на себе его взгляд – внимательный, изучающий...
Только несколько лет спустя я понял, что для него значило – прийти домой и узнать, что ножку его Софи увидел не кто-нибудь, а Дэвид Строрм, сын Элиаса Строрма. Думаю, не раз ему приходило в голову, что мертвый мальчишка никогда не нарушит своего обещания молчать, даже если захочет... Может быть, я обязан жизнью его жене, миссис Уэндер?.. Может быть...
И еще я думаю, он раз и навсегда поверил бы мне и выкинул все сомнения из головы, доведись ему видеть то, что произошло в нашем доме спустя месяц после того дня, как я познакомился с Софи.
Я тогда слегка поранил руку, вытаскивая занозу, и ранка кровоточила. Я зашел на кухню и, видя, что все домашние заняты готовкой, попытался сам перевязать себе руку чистой тряпкой. Тут меня увидела мать. Она сразу запричитала, заохала, велела тщательно промыть ранку и сама стала перевязывать мне руку, бормоча, что я, как всегда, заставляю ее заниматься моей персоной в самый неподходящий момент. Оправдываясь, я случайно брякнул:
– Я и сам бы мог это сделать, будь у меня еще одна рука.
После этих, как мне казалось, ничего не значащих слов в кухне воцарилось гробовое молчание. Мать замерла, как статуя. В недоумении я оглядел всех, кто был в это время в кухне: Мэри с куском пирога в руке, двух работников, ждущих своей порции еды, отца, седевшего во главе стола. Все молча уставились на меня. Постепенно с лица отца сошло изумление, губы сжались в жесткую, прямую линию, челюсть выдвинулась вперед, брови сошлись на переносице.
– Что ты сказал? – медленно выговорил он.
Я хорошо знал этот тон, и мне стало страшно. Еще страшнее было то, что я совершенно не понимал, чем мог так рассердить его.
– Я... я с-с-сказал, что и с-сам бы мог... – выдавил я с трудом, заикаясь от страха.
Глаза отца сузились, и в них мелькнуло что-то, заставившее меня содрогнуться. Моя спина стала липкой от пота.
— И ты пожелал себе третью руку?! – все так же медленно и отчетливо выговаривая каждый слог, произнес он.
— Да нет же, отец, нет!.. Я только сказал, если бы...
— Если бы у тебя была третья рука, ты бы мог сделать что-то. Так ты сказал?!
Я кивнул.
– Стало быть, ты пожелал?!
– Да нет же, отец! Нет! Я только сказал: если...Я был так напуган, что никак не мог объяснить ему.
Я хотел сказать, что не имел в виду ничего плохого, но не находил слов. Язык прилип к гортани, и я молча стоял в ожидании кары. Взгляды всех домашних были обращены теперь на отца.
— Ты! Ты – мой сын – призывал дьявола, чтобы он дал тебе третью руку! – прогремел он.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.