Горовец в испуге отпрянул, споткнулся о подлокотник и упал в свое финское кресло.
— Только не говори, что ты ее съел! — угрожающе склонился над поверженным художником утративший всякую индифферентность Северин.
— Я... я... — заблеял Горовец. Взгляд его маленьких припухших глаз в страхе метался между нами. — Порвал... и в унитаз...
У меня от досады схватило виски.
— Понятно, — процедил сквозь зубы Северин. — Рукописи не горят, зато их можно спустить в канализацию.
Вдруг ощутив позади бессонную ночь, я устало опустился на край кресла. Все впустую! Самое обидное, что ведь угадали, попали в точку, даже раскололи эту пухлую мразь — и надо же, ткнулись носом в стенку! Я с ненавистью глядел в его перепуганную рожу, когда вдруг меня осенило. Если это правда, Горовец ни за что не признался бы: нет рукописи — нет доказательства, что он ее взял! Я подался вперед, стараясь заглянуть ему в глаза, и спросил:
— Всю?
Сглотнув, он то ли икнул, то ли дернулся в судороге. Наконец обреченно вытолкнул из себя:
— Нет. Только... — И замолк.
— Только те страницы, где было про вас! — торжествующе закончил я за него.
По дороге в прокуратуру, сидя рядом с понурым Горовцом, которого мы везли туда для оформления официальной процедуры «добровольной выдачи вещественного доказательства», я с трудом удерживался от улыбки. Вот тебе и мужчинка первый сорт! Человек без комплексов! Что же она о нем узнала, что про него поняла, чтобы заставить его пуститься на такие авантюры?
Потом мысль моя естественным образом перескочила на саму Ольгу. Ну ладно, для нас это работа. А вот как у нее получается? Чтобы всякую дрянь, которая ей на глаза попадает, как минимум зацепить, а то и распотрошить. Да что там — прежде всего распознать! И самое главное — не испугаться.
«...если со мной что-нибудь случится. Не сомневаюсь, что те, кому надо, бросятся рыться в моих бумажках, и надеюсь, кто-нибудь из наших сообразит про эти записки — ну хотя бы из чистого любопытства взглянуть наконец, что же это я там пишу. Поэтому, дабы облегчить задачу, даю собственноручные показания (боже, как я себе в этот миг нравлюсь!).
Для начала придется объяснить, почему я делаю это таким романтическим образом — так сказать, пишу с того света (ха-ха, надеюсь, это шутка!), вместо того чтобы попросту поделиться с товарищами по работе. Объясняю: во избежание массового кудахтанья. Представляю, как Лорчик, рыдая, падает мне на грудь, а баба Ната смотрит сквозь меня стальным комиссарским взглядом. «Если смерти — то мгновенной...», читаю я в нем. И даже Славик Чиж, боюсь, может разволноваться, сказать два-три неодобрительных слова. Про то, что надо не валять дурака, а сообщить обо всем в милицию. И тут они все дружно это подхватят: в милицию, в милицию!
А почему, собственно говоря, в милицию? Потому, что у них лица розовые, а револьвер желт? Извините, товарищ лейтенант (или майор? — дело-то серьезное!), но если это в ы сейчас мою галиматью читаете — ваша правда, а если я сама это перечитываю перед тем, как в урну кинуть, — моя.
Хотя нет. В любом случае правда моя! Я делаю свою работу, как я ее понимаю. Ни черта у нас не выйдет до тех пор, пока каждый будет заниматься только тем, что «положено». Кем положено? Куда положено? Пока пожары будут бросаться тушить одни пожарники, а утопающих спасать — только члены добровольного общества спасения на водах, у кого билет, значок и взносы не просрочены. Конец вступления.
Итак, по существу не заданных мне вопросов могу показать следующее. С Шу-шу я познакомилась двадцать четвертого июня в салоне-парикмахерской «Волшебница». Было это так. Мы сидим с ней в соседних креслах, укрытые одинаковыми простынками, с белыми тюрбанами на головах. Формально мы ждем, пока подсохнут волосы, а на самом деле — пока Стелла (ее) и Наташа (моя) наговорятся досыта, одна по телефону, другая с клиенткой-подружкой, которая вытащила ее в коридор. Насколько помню, мы сидим не шевелясь, по крайней мере я так сижу, головой по сторонам не вертим, и если кому-то охота докопаться до самого начала, до того, как мы это заметили, то пожалуйста: благодарить надо уборщицу, молодую чернявую бабу, не слишком усердно выметавшую лохматый мусор из-под наших ног. Она останавливается между нами со своей шваброй, глядит сразу в оба зеркала, фыркает и интересуется:
— Близняшки, что ли?
Мы скашиваем глаза друг на друга. Вернее, на наши изображения в зеркалах. И видим (во всяком случае, я вижу) две довольно маловыразительные, но действительно похожие физиономии. Потом Наташа со Стеллой хохоча крутят нас и вертят, разглядывают в фас и в профиль, вокруг собирается весь женский зал, начинаются шуточки, вопросики: про маму с папой, кто из них где и когда подгулял, про детдом и про инкубатор.
Впрочем, когда нас наконец с грехом пополам достригли, все малость подуспокаиваются: с разными прическами мы уже совсем не так похожи друг на друга. Я обычно стригусь довольно коротко, откровенно говоря, потому что не люблю лишней возни. Про нее же сказать, что она стрижена коротко, — значит ничего не сказать. Прически такого типа Ната Петрова называет «закат солнца вручную». Неровно, будто тупым ножом срезанные волосы стоят у нее на голове дыбом, вернее, торчат в разные стороны, как перья у курицы, которую стали щипать и на середине бросили. Две или три прядки отливают розовым. «Панкует дамочка», помню, подумала я тогда.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Патриоты нашего времени
Рассказ
Отечество