И флаги как крылья

— Какие такие?

— Всякие. Я в кино дамочку глядел, она мылась — купалась.

— Да-аа... — протянул еще раз дядя Амирхан.

Вечером в кромешной тьме за окнами крупно налилась луна. Я вынул канифоль из кармашка футляра и жирно натер смычок. Белая пыль посыпалась на штаны. Дядя Амирхан сидел, закрыв глаза. Жена Магинур косичку с полтинниками переложила на грудь.

Я заиграл. Скрипка как заизвивалась в моих руках. Чего я там играл, и представить невозможно. Как слышал, так играл.

Разбудил меня дядя Амирхан рано. За чаем сказал:

— Всю ночь думал. Сам тебя по скрипке водить буду. Пенсия! Тобой займусь. Поешь, как следует, — и домой, Бату. Наведайся. А вдруг дом-то повалился! Дерево изнутри стареет.

— Багрем... Бялекаем... — вздохнула Магинур.

— Надо, Бату, дом стеречь. Джигит ведь! — озарился дядя. — Моя дверь для тебя всегда без замка. Скрипка пусть остается, не промокнет.

Рабочий человек, дядя Амирхан на улице преображался. Забота упиралась в его лоб. Может, он издали слышал гул станков. И убирал с дороги другие звуки. На перекрестке покрыл ладонью мою голову.

— Не задумывайся больно-то. Шагай.

И я пошагал к стадиону. Час-то ранний, рассудил, на флаги полюбуюсь, ветерком подышу...

Они схватили меня за руки, когда я скользил за шелком глазами. Как за крылья, схватили.

— Попался!

— Мы те такое кино покажем!

Я силился что-то прокричать им, но голоса не стало. Я будто и продохнуть не мог: горло сдавило.

За воротами стадиона Жучок попытался придержать Махмутку, но папироса выпала изо рта, и он за ней пригнулся.

Свернули вправо. Глубже, глубже утаскивали меня. К баскетбольной площадке, к песочной куче. Повалили. Содрали тапочки. Закопали их в песок. И ну топтать, приплясывать.

Освобожденный, я смотрел на Махмутку с Кокошей. Смотрел на их изодранные, беспощадные башмаки, размалывающие зарытые наглухо в песок мои каучуковые спортсменки. Совершали дикий танец, пыхтя и сплевывая. Не меня они ненавидели, а обувку мою! Вскрикивали, безостановочно работая ногами.

— Так их!