Бубенчик

Он стоял, повернувшись лицом к безоглядности стелющегося, не узнанного в дальнем далеке поля, и грудь его полнилась воздухом: даже видно было, как вбирает она в себя сытную благодать раздолья, эта неизбывная, спрятанная где-то в глуби душа, как гармонь вбирает удаль. В ношеных-переношеных сапогах, крепколобый, он точно загорелся внутренней невысказанностью.

— Пугливая...

Взял он ее за плечи, приблизил к себе.

— Не надо, — сказала она.

— Да я же на тебя, как на травинку, дышу. Или не чувствуешь? Никуда не денусь теперь.

— У меня уже голова кругом, — сказала Рушан.

— Ты меня почувствовать должна. Слухом пробуй... От дома закричал кто-то:

— Эй, не простуди барышню!

— Захлопни амбар! — не задержался Егор. — Из заводских. — повернулся к ней, — любопытный, как суслик. Хочешь, огонь в поле покажу?

— Какой огонь?

— А увидишь, не обману. Дойдем до костра.

— Кто там? — расплылись ее зрачки.

— Нам не все равно, что ли. Зато красиво. Глаза зальешь светом. Не трусь, — громко сказал он. — Курицей с бубенчиком неужто жить собираешься? А надо бы — Сольвейг!

— Какие-то непонятные имена произносишь.

— Ибсен, — серьезно сказал Егор. — Не читала. Я старше тебя, в этом загвоздка. Да и дистиллированная ты водица. А я хочу волю в тебя вдохнуть. Плохо разве?

— Тебя зовут «морячок», почему?

— Плавал я, не понравилось. Однако служба, долг. Мне по земле ходить надо. Отслужил, что же. Пока ты туфельки примеряла. Вот мы и распогодились: у меня — север, у тебя — юг...

— А, пристал...

— Пристают пароходы или баржи. Для меня пристани не придумано. Скорая ты — «пристал»! Не по той мерке берешь...

— А сам-то, чуть что — сравнения: курица с бубенчиком, и такая и сякая... Зачем тогда на руках носишь, хоть я сопротивляюсь?