Вскоре бутылки опустели. Емельян Петрович заворачивал в белые тряпочки и мешочки остатки завтрака. Валионта, услаждаясь, курил, лежа, раскинув руки.
— Съезжу домой, недельку-другую отгуляю, а там — в столицу добиваться правды. Так, мол, и так. Эх, и дадут мне новую тридцатьчетверку! — подобрев, мечтал он.— Думаешь, не поверят?
— Держи карман шире,— усмехнулся Емельян Петрович.— Война кончилась. Теперь вера по другому счету пойдет.
— Не балабонь. Не с тобой речь веду.— Валионта повернулся в мою сторону.— Мне не такое доверяли. Десант наш в тылу у фрицев выручать ходил. Двумя машинами двинулись, а такого наворотили им, как будто батальон прошел... Должны дать! Как думаешь? Я ж танкист, понимаешь...
— Конечно, дадут! — сказал я. Мне очень хотелось, чтобы ему дали новый танк.
— На кой он тебе, танк этот? — удивлялся Емельян Петрович, посмеивался и качал головой.— Кончилась война. Теперь мы, цивильные, в разговор вступаем. Не слушай ты его,— обратился он ко мне.— Жизнь по другому кругу пойдет. Поначалу еще туда-сюда позвенишь своими медалями, а потом поутихнешь, приспособят тебя. А ты не ершись и сам подстраивайся потихоньку. Глядишь, и в гору пошел. Не стесняйся!
— «Наши пошли в гору»,— сказал цыган, увидя повешенного брата.— Валионта сел.— Что ты понимаешь, ездовой? Ты хоть раз в танке сидел?! Тебя качает, ты смотришь в триплекс, а на тебя «пантера» прет. А ты ей в дых болванкой — р-р-раз! Зажигательным — два! Горит, сволочь!.. Вот что, друг.— Он подобрал коленки к подбородку.— Главное в оставшейся жизни — помни: кем был, откуда начал, докудова дошел. Сперва пехом, потом на колесах. А будешь подстраиваться — сам в дых схлопочешь. Да при этом еще и улыбаться научат. А ты помни себя. И не стесняйся!..
«Не стесняйся»! Сколько раз обращались ко мне с этой фразой! И Лидуся. И парень тогда в военкомате, когда мы стояли голые. А теперь ее говорят мне Емельян Петрович и Валионта. Каждый вкладывал
в нее свой смысл. Может, так и создается путаница, усложняются отношения, люди перестают понимать друг друга, судят об одном и том же так по-разному, что со стороны иногда просто смешно...
Захмелев, я начал дремать, решив, что со всем этим надо разобраться как следует. Мой дом был уже близок. А Германия осталась теперь где-то далеко. То, что горело в красном дыму, накалившемся от пламени, искр и горячего пепла, то уже догорело. На домах, наверное, остались наши подписи, почему и зачем мы пришли сюда,— штыком,- гвоздем или куском древесного угля с их же пепелищ.
Поезд миновал последний станционный семафор. Уже я видел водокачку и градирни городской электростанции, над ними висел пар. Показались высокие тополя, серебряно игравшие плотными листьями. И снова — тот перрон, с которого я уехал так давно, так давно, как будто это было в другой жизни.
В нашем городе станция считалась узловой. Здесь ссаживалось на пересадки почти пол-эшелона. И, видимо, поэтому вокзал был торжественно украшен транспарантами. На одном красном полотнище писалось: «С возвращением, дорогие победители! Слава ваша всегда с вами!»
Наконец остановились. Я соскочил с вагона, закинул вещмешок на спину и, перепрыгивая через рельсы, проталкиваясь меж солдат, густо сыпанувших к перрону, заспешил к выходу. Я помнил: там, за побеленным известкой домиком уборной, за кубовой с надписью «Кипяток», служебная калитка, ведущая в общежитие проводников, и привокзальная площадь.
А плотная толпа, вывалившаяся из теплушек, торопилась, раскачивалась и, спотыкаясь, перла к перрону. Гимнастерки, скатки, вещмешки, пилотки, фуражки. Все рода войск.
И вдруг со стороны перрона, сквозь возбужденный галдеж, гуд, крики, смех, сопение, расплывавшиеся над головами людей, я услышал музыку. Марш. Играл оркестр, и я обрадовался, вспомнив тот красивый военный оркестр, провожавший нас на фронт. И тогда, свернув, я тоже двинулся к перрону вместе со всеми: мне захотелось снова увидеть этот оркестр, дирижера, изящно двумя пальцами левой руки снимавшего очки. Но чем ближе подходил я и чем громче звучала музыка, тем больше мне казалось, что в игре оркестра нет той густоты, инструментовой насыщенности и слаженности: как-то опаздывая, ухал барабан, дребезжали тарелки, а труба, беря высокую ноту, на самом верху вдруг сипела, словно сквозь звук просачивался воздух. И еще странная вещь: в разреженных звуках медного марша прослушивался голос скрипки, медленный и нежный, несмотря на то, что исполнялся марш.
Толпа остановилась. Дальше напирать было некуда: впереди — здание вокзала и оркестр.
Я попытался продраться еще хоть на метр, все время вслушиваясь в приятный голос скрипки, выделявшей свою мелодию для каждого порознь, но мне так сдавили больную руку, что грудь и живот покрылись противно теплым потом. Удалось лишь несколько раз приподняться на носках. И тогда я увидел оркестр. Странный оркестр: трубач в сером коверкотовом костюме и в белой парусиновой фуражке — старик из ресторана, я помнил его; три пацана из ФЗО в черной форме — двое дули на альтах, третий на басе; наш пионервожатый Костя — в тельняшке под пиджаком, один глаз перевязан черной лентой — бил одной рукой в залатанный барабан, а другой — по тарелкам, укрепленным сверху. И — Лидуся! Со скрипкой!
Я дернулся назад, выдирая из толпы свой мешок, проскочил бегом мимо кубовой в служебную калитку и вылетел на перрон уже из дверей вокзала. Теперь я стоял в пяти шагах от оркестра, сбоку. Я видел Лидусю. Она была такая же худенькая. Из ворота синей, не по размеру просторной спецовки возвышалась ее тонкая шея. То же смуглое лицо, узкое, с точечкой родинки меж легких и высоких бровей, та же прямая, единая линия лба и носа. Кроме спецовки, что-то еще меняло ее облик, делало старше. И я понял: косы. Вернее, их отсутствие. Она была подстрижена. Гладко, без завитушек, и коротко: волосы кончались на уровне смуглых пухловатых мочек.
Постепенно толпа стала редеть. Кто куда: к билетным кассам, в буфет, на базар — на площадь.
И тогда Лидуся увидела меня и опустила смычок. И мне показалось, что оттого, что умолкла скрипка, оркестр заиграл скучнее и вразнобой.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.