— Сами подумайте, сколько мог стоить тот, дешевенький эстамп!

Суд отказал Петрину в иске, оставив на Петрине пятно, происхождение которого ни у кого в училище не оставляло сомнений. Коллектив взорвался письмами в инстанции...

Что же он такого страшного совершил, Петрин?

Совершил, совершил! Я сижу в кабинете молодого заместителя директора по идеологии и, слушая, что собой представлял Петрин в подаче хозяев училища («Тянул.на себя одеяло, — записываю, спеша за речью, — завистливый, амбициозный, жестокий, оскорбительно разговаривал с лауреатами известных премий, разделил коллектив, пытался уничтожить гордость училища балет «Коппелия»...»), слушая и записывая, я пытаюсь понять и начинаю догадываться.

Он сказал тем, кто захватил власть над культурой, что они культуре в такой должности не нужны.

Он «ничтожествам и непрофессионалам дал понять, что они такое» (слова педагога Босого, долго пытавшегося остаться вне борьбы и с грустью и отчаянием интеллигента ввязавшегося в драку, в ущерб своему душевному равновесию, да и в ущерб работе, конечно). Он, Петрин, увидел старую отвратительную и привычную ситуацию, когда культурой с ревностью заведуют люди, не знающие ее по определению. Он возмутился тому, что «нарабатывалось» несколько десятилетий, именно нашей покорности, когда во главе какого-то дела ставился отнюдь не деятель, но сильно революционный знаток дальнейших негоции, как писал Гоголь, России.

...Не знают дети физики! Не знают информатики. Французский по шесть лет учат, а кроме «Меня зовут Ира Дворовенко», ничего сказать не могут (слова самой Иры)...

Это плохо. Но это и «идеологически неверно». Что означает: когда дети, которых плохо учат балету, рано или поздно выйдут из стен прославившегося в прошлом своими учениками училища, не нужные ни одному театру (правда это! Остерегаются брать киевских в театрах Украины. Что говорить о всей стране) — когда они выйдут... уродцами, тайно проклинающими день, когда их родители в сей храм ввели, тогда им понадобится хотя бы суррогат образования, чтоб сидеть в конторе, чтобы пойти в самый захудалый институт и чтоб так убогие смогли себя прокормить.

Впрочем, убогие часто устраиваются в театр, на них смотрит зритель. Он думает, что так и надо, что таков должен быть кордебалет, что таково должно быть дирижирование... зритель испытывает некое подобие наслаждения, не зная истинного наслаждения. Круг замыкается. Он ведет своих детей в «храм», не ведая другого.

Мне не удалось сразу встретиться с первым замминистра культуры тов. Колтунюком. Потребовались звонки в Киев из Москвы. Тов. Колтунюк убеждал, что процесс нормализуется, необходимости приезда корреспондента (и особенно публикации!) нет никакой.

Наконец он согласился со мной увидеться.

Я вошла в кабинет. Положила на стол маленький диктофон «Сони», включила.

Не могу не описать испуганного движения, замминистра, как если бы я вытащила из сумки «Калашников».

— Снимать-то вы не будете? — спросил замминистра.

Он громко сообщил мне, что училище приходит в норму, что не забыты добрые традиции... В этот момент вошел начальник управления учебными заведениями тов. В. М. Бабиенко. Разговор тотчас приобрел предметность. Замминистра отвлекся к телефону.

— Я прекрасно понимаю сложнейшую ситуацию, — сказал В. М. Бабиенко. — Я здесь недавний работник, пришел из ЦК Компартии Украины, но балет люблю, знаю, часто бывал в училище. Я абсолютно убежден: Назаров и Шевель должны уйти из училища. Но это лишь начало.

— Что, что, о чем вы говорите? — вскричал от телефона замминистра, и его волнение не укрылось от диктофона...

Из министерства я отправилась в училище.

В кабинете Игоря Андреевича Энгстрема стояла педагог со списком учащихся, предлагаемых к отчислению. Игорь Андреевич, читая, не мог не удивляться во всеуслышание. К отчислению предлагались учащиеся, уже давно переходящие из класса в класс, между тем как у них была «короткая шея, профессиональные данные средние, большая голова, широкие плечи, общая полнота, несценическая внешность, мало выразительности, нет эмоциональности». Или: «систематически пропускают занятия, не посещают занятия по производственной практике, ограниченные профессиональные данные». Я встретила в этом чудовищном списке и такое: «чрезмерная полнота».

Девяносто процентов учащихся — дети со средними профессиональными данными.

• Страницы:
• предыдущая
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• следующая

Представьтесь или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.