Сенька и конь строптивый

Сергей Баймухаметов| опубликовано в номере №1323, июль 1982
  • В закладки
  • Вставить в блог

Рассказ

Сергей Баймухаметов – участник VI Всесоюзного совещания молодых писателей. Его повести и рассказы печатались в журналах «Простор», «Литературная учеба», еженедельнике «Литературная Россия», коллективных сборниках. Он профессиональный журналист, много ездит по стране, и тематический и географический диапазон его прозы достаточно широк: буровики, сельские механизаторы, жизнь городской интеллигенции... Но одной теме С. Баймухаметов верен постоянно. В самых общих чертах ее можно выразить двумя словами: человек и природа, понимая под этим открытие человеком ее законов, ее сокровенной жизни; столкновения и встречи молодых героев его прозы с людьми, живущими по изначально естественным нормам и правилам, простота, мудрость и нравственная высота которых неизменны во все времена.

Василий Субботин

В двадцать пять лет Сенька Кирьянов вдруг почувствовал, что растерялся. Отчего, почему? Этого объяснить себе не мог.

Ведь всего четыре года назад, когда возвращался он домой после двух лет солдатской службы, ночью, в вагоне, когда все уже спали, а он один не спал, и мелькали за окном в черном провале редкие огни маленьких станций, пронзило его вдруг острое ощущение небывалой радости, ощущение свободы небывалой: вот она, жизнь, вся твоя, живи, как хочешь, ты сам отныне хозяин своей судьбы. А теперь...

Многое умел делать Сенька: работал и на тракторе, и на комбайне, и машину водить мог. И потому после армии даже дум никаких не было: домой, к матери, в совхоз, где ждет привычная жизнь, привычная работа. Служба ему тяжело давалась: все ребята как-то легко вошли в армейскую жизнь, быстро освоились, а он никак привыкнуть не мог и потому первое время дома жил взахлеб, каждым днем наслаждался, как водой после долгой жажды.

Но второй год прошел, третий, и стало тесно Сеньке. Не тесно даже, а такое чувство появилось, как будто все – исчерпал он свой праздник послеармейский и надо теперь дальше что-то делать; а что? Этого он не знал. И годы ведь другие уже – в клуб вместе с парнями молодыми не походишь, вроде вышел из этого возраста, друзья все переженились, а он семьей не обзавелся, как-то мимо прошло, да и не тянуло, жил сам по себе и был доволен. Отработал свое, посидел с мужиками, поговорил – день, ночь, сутки прочь. Но замечать стал за собой: день прожит – и что? И завтра такой же будет и послезавтра. Да сколько ж можно так...

Хорошо в уборку, когда живешь, не замечая времени, когда воспаленное лицо сечет ветер, несущий пыль и острые ости пшеницы, когда мужики, проспав положенные четыре часа, приезжают на поле и вдруг замечают, что двоих, Лиясова и Безверхнего, нет, и начинают ругаться, но в этот момент откуда-то сверху раздается: «Чего орете?!» – и из бункера вылезает Лиясов, помятый весь, в соломе, а за ним Безверхний, оба невозмутимо вытряхивают половики, складывают их и лезут на мостики своих комбайнов. Когда ночью, черной холодной осенней ночью поле вдруг превращается в странное скопище ярких огней, и каждый огонек движется и сам по себе и в то же время в порядке с другими: дошел до края, развернулся, высветил полукруг светом и снова пошел прямо, буравя темноту, но темнота эта только со стороны, если издали глядеть, а впереди, внизу, под фарами твоего комбайна, горит и колышется, вспыхивает латунь колосьев; и он вместе со всеми ворчит на эту работу без конца и края, но и знает, чувствует потаенно, что это – то самое, жизнь на пределе, на износ, когда выкладываешься весь, но и еще что-то остается, запас какой-то, по молодости, наверное, и внутренне легко оттого, что знаешь, что это еще не предел, что если припрет, то можешь и не то еще выдержать, черта сломить...

Но осень кончается, и аврал, тревожащий, будоражащий аврал кончается, и уходят по раскисшим дорогам, сквозь круговерть мокрого снега окончательно разбитые грузовики, пригнанные на уборку, и долгая зима опускается на село; долгая зима с ее размеренной жизнью...

Как-то весной, когда стаял уже снег и на машинном дворе нельзя было сойти с дорожек, выложенных плитами: по колено в грязи увязнешь, – Сенька услышал случайный разговор мужиков о том, что набирается бригада пастухов на дальние выпасы на все лето, до поздней осени. Еще говорили мужики, что заработки там хорошие, по шесть – восемь рублей за центнер привеса платят, но скотину пасти надо с восхода до заката, и для этого дела привычка нужна, волком ведь взвоешь: весь день словом перемолвиться не с кем.

Бригаду набирал некто Темирбай, казах из дальнего отделения совхоза; их, казахов, много на юге Тюменщины. Сенька его не знал, видел как-то раза два – и все. Нашел он Темирбая на совхозном складе, в том его отсеке, где лежали на полках хомуты, дуги, стояли свежевытесанные новенькие оглобли, несколько плетеных коробов для тарантасов, висели на гвоздях вожжи, уздечки, шлеи. Сенька не думал, не предполагал даже, что все это лошадиное хозяйство еще живет, и не старье какое-нибудь, а новенькое: значит, кто-то делает все это, занимается. Темирбай, коренастый старик, могучий еще. из одних жил свитый, словно кряж березовый, ходил по складу, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, как утка – Сенька потом узнал, что это с войны, обе ноги миной перебиты были, – без шапки, волосы короткие, жестким ежиком торчат, с густой проседью, усы тоже сивые, скобкой, подбородок чисто выбрит.

– Жена есть? Корова есть? – спросил он, когда Сенька путано объяснил ему, что хочет в бригаду пастухов. Сенька аж смешался от такого вопроса, потом опомнился, ухмыльнулся, подумал: «Серьезный мужик...» – и объяснил, что жены еще нет, не обзавелся, а корова есть, мать держит...

Стадо разбрелось по лощине между двумя гривами березовых лесков: бычки хорошо вылежались в обед на тырле, в маленькой густой роще у стоянки пастухов, оголодали и сейчас неторопливо пожирали, стригли молодую траву, особенно сочную здесь, в низине. Спокойно паслись, не бегали как оглашенные, даже Пегий и Скелет. Сенька их ненавидел: они баламутили все стадо. И глядя на них, он думал, что и среди этих бессловесных есть ведь свои твари, от которых житья никому нет. Казалось бы, что тебе еще надо: ешь траву, пей, спи, мычи и радуйся жизни. Но ведь нет – словно черт какой вселился в этих двух: поднимут морды, ноздри вывернут, глаза свои бессмысленные вытаращат и прут напролом. Куда, зачем? Да никуда, просто так, от дури, от вредности своей. А стадо. конечно, за ними. Только завернешь, собьешь в кучу – глядь, снова Пегий и Скелет устремились куда-то, ни еды, ни питья им не надо. И как будто бог одной метой пометил их: оба худющие, ребра торчат, шерсть свалялась, а морды такие, что Сенька смотреть на них спокойно не может: вся их противность на мордах написана.

То ли дело Ленивый. Чуть ли не самый маленький в стаде, зато самый круглый, самый жирный. Шерсть у него палевая, блестящая, морда тупая и сонная, глазки всегда полуприкрыты длинными ресницами. Для него главное в жизни – есть, спать и не торопиться. Он всегда в хвосте плетется. И когда стадо надо перегонять, Сенька с удовольствием прохаживается слегка длинным кнутом по гладкой жирной спине бычка. Но Ленивый и здесь не суетится, не кидается сломя голову, как эти, Пегий и Скелет. Нет, Ленивый слегка вздрагивает от удара и трусит, подкидывая круглый зад, впереди коня ровно настолько, чтобы не достать было кнутом. Ленивые, они все хитрые. К вечеру Ленивый набивает брюхо травой так, что бока у него раздуваются и он, если смотреть сзади, становится похожим на бочонок на тонких ножках. Сенька всегда хохочет, глядя на него.

С бычками трудно. Телки, те всегда кучно держатся, не разбегаются. А эти все норовят каждый сам по себе, одно слово – мужики. Но сейчас стадо спокойно, и Сенька, спрыгнув с седла, осторожно разнуздал Мальчика, вытер о штаны белую, перемешанную с зеленью травы пену, капавшую с удил, и только хотел хлопнуть коня по крупу, как увидел паута. Он впился в круп Мальчика прямо у задней луки седла, так, что конь не мог смахнуть его хвостом, и давно уже впился, весь влез в шкуру, почти слился с ней. Сенька с омерзением придавил его кнутовищем, и паут прямо-таки лопнул, одно только ярко-красное пятно крови на черной шерсти осталось: напился, проклятый. «Плохо коням летом, – вздохнул Сенька, вытирая кровь пучком травы, – и откуда только берутся кровопийцы всякие?»

Он разулся, с наслаждением пошевелил пальцами: устают все-таки ноги в кирзовых сапогах – и лег в траву, в легкую тень берез, насквозь просвеченную солнцем. Мальчик хрустел травой у самого уха, от его теплого дыхания высокие травинки шевелились.

– Уйди, Мальчик! – рассердился Сенька. – Щекотно же!

Конь тихонько всхрапнул, словно обиделся, и, звякнув мундштуками болтающихся под шеей удил, отошел, пронеся копыто у самого лица Сеньки. «Странно, – подумал Сенька, – смог бы я вот так спокойно лежать под копытами коня раньше, два месяца назад? Да ни в жисть. А сейчас вот – пожалуйста. Привык. Темирбай сказал: «Никогда не было, чтобы конь на человека наступил. Конь – не скотина».

«Жануар, – так говорит Темирбай, охлопывая Мальчика по теплой шее, – жануар». Сенька уже знает, что так он по-казахски обращается только к коню, к созданию благородному. Для остальных есть другие слова: «мал», «хайван», что означает – « скотина », « животное ».

Сенька в который уже раз, сам того не замечая, начинает думать о Темирбае, человеке, по его понятиям, несколько необычном. Таких он еще не встречал. Но что необычного было в Темирбае – объяснить, словами сказать не смог бы, не сумел. Да и как объяснишь, что человека комары не кусают? Рассказал бы кто такое, так Сенька не поверил бы. Тихими вечерами в лагере спасу от комаров нет. Вокруг стола, за которым ужинают, два ведра с кизяками дымят – и все равно не помогает. То и дело кто-нибудь бросает ложку и с проклятием хлопает себя по щеке или шее. А Темирбай сидит, как истукан, из бурого дерева вырубленный, не шелохнется даже, и ни один комар на него не садится: летают вокруг, а не садятся. Жену Темирбая, которая у них поваром, толстую губастую женщину с пронзительным сварливым голосом, это прямо-таки бесит. Она кричит, что у Темирбая кровь порченая, горькая и потому, мол, его комары не едят...

Или взять Мальчика. До самого последнего дня, до дня окончательного отъезда в устроенный уже лагерь, Темирбай все не мог выбрать себе коня. И в последний уже день, встретив Сеньку, бегущего из конторы с накладными на гвозди, остановил его, повел с собой. В руках у него был прочный недоуздок, прошитый суровыми нитками, и короткий широкий ремень с кольцом на конце. Они вышли на край села, прошли за фермы, и Сенька увидел на взгорке небольшой аккуратный загон для скота. От обычного он отличался тем, что был очень уж высоким, жерди в пять рядов набиты, а не в три. И в загоне этом, высоко подняв сухую голову, втягивая вздрагивающими ноздрями запах отмякшего навоза, запах теплой воды, запах пробудившихся древесных почек – запахи весны, – стоял конь. Черный, как будто смолой облитый: ни одного светлого пятнышка на нем от хвоста до гривы не было.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

В 8-м номере читайте об удивительном человеке, писателе ученом, враче, авторе великолепной хроники «Пушкин в жизни» Викентии Вересаеве, о невероятном русском художнике из далекой глубинки Григории Николаевиче Журавлеве, об основоположнице теории русского классического балета Агриппине  Вагановой, о «крае  летающих собак» - архипелаге Едей-Я, о крупнейшей в Европе Полотняно-Заводской бумажной мануфактуре, основанной еще при Петре I, новый детектив Андрея Дышева «Бухта Дьявола» и многое другое.



Виджет Архива Смены

в этом номере

Веневитинов

Силуэты