Психология и космос: экипаж межпланетного корабля

  • В закладки
  • Вставить в блог

В ходе одного эксперимента несколько испытателей 120 дней находились в герметической кабине, где условия в известной степени напоминали космические. В течение всего этого срока люди работали и жили дружно. Коллективизм, спайка, товарищеская поддержка помогли одолеть трудности (их, кстати сказать, было немало) и успешно выполнить порученное дело.

Другой эксперимент, продолжавшийся 70 суток, дал иную картину. В этом эксперименте участвовали врач Станислав Бугров, инженер Леонард Смиричевский и радиожурналист Евгений Терещенко. Все они вели дневники. Между врачом и инженером выявилась явная психологическая несовместимость: они периодически во время отдыха начинали конфликтовать. Правда, программа была завершена, но участники опыта отметили, что эта психологическая несовместимость неблагоприятно отразилась на настроении всех членов экипажа. Вот несколько записей из дневника Евгения Терешенко, которые позволяют как бы заглянуть в этот изолированный мир. Через три недели после старта он записал:

«Вахта, обед, медицинское обследование, сои. Наша жизнь забилась в каком-то лихорадочном, но монотонном ритме. Свободного времени почти не осталось. Но уже начинаешь чувствовать изнурение. Станислав похудел, под глазами появились круги. У Леонарда покраснели и перестали быть спокойными глаза. Иногда пропадала обычная благожелательность тона в разговоре. Вспыхивали небольшие недоразумения, очень напоминающие ссоры, разумеется, все по пустякам».

Еще через недели пребывания в камере была сделана следующая запись: «Вахта, обед, обследование, сон. Время сжалось, укоротилось... Один день не отличишь от другого. Исподволь начала подбираться нервная усталость. Мы стали раздражительнее. Заставлять себя работать стало труднее. Все чаще хотелось открыть куда-то дверь и увидеть что-то другое. Все равно что, только бы новое. Иногда мучительно, до рези в глазах хочется увидеть яркий, определенный, простой свет спектра или кумачовый плакат, синее небо. Скука».

О взаимоотношениях двух испытателей, врачей по специальности С. П. Кукишева (44 года) и Е. И. Гаврикова (25 лет), проведших вместе 45 суток в групповой изоляции, красноречиво могут рассказать записи из дневников, которые они вели оба.

16-е сутки.

Гавриков. Аппетит заметно снизился. Сегодня почти не спал. Петровичу легче. Вообще он творит чудеса. Вчера был предельно вежлив. Молодец! Кажется, ему легче дается смена ритма... Прошла уже одна треть эксперимента. Можно подвести небольшой итог. Самыми тяжелыми были пять дней, пока мы не притерпелись друг к другу, к камере, к окружающему, пока не привыкли к мысли, что 45 дней нам никуда не деться от всего этого.

Чувствую, что дневник становится отрадой, хочется писать. Наверное, действует ограничение общения. Когда человек в одном неизменном режиме, как просто бывает поработать ночью, потом поспать днем. И он спит, даже не замечая, что это «изменение биоритма». Он встает вечером выспавшийся, ужинает, смотрит телевизор, ложится спать. Биоритм заставляет его, бодрого, выспавшегося, лечь а постель и уснуть. Поэтому, когда перестраиваешься на новый режим, узнаешь цену его физиологических особенностей, которых раньше не замечал. Теперь они тебя удивляют, пугают... Спать хочется особенно сильно с 15 до 19 часов.

19-е сутки.

Кукишев. Неприятные мне стороны поведения напарника почти не раздражают. Это уже во многом «пережиток», потеряло остроту и воспринимается гораздо спокойнее, чем, скажем, в первые дни эксперимента…

Мало у нас пока общих интересов: работа, чтение, дневник и... молчание.

20-е сутки.

Гавриков. У нас в камере все хорошо, тишь и гладь, божья благодать. Общаемся мало, даже меньше, чем нужно, и, по-моему, не в обиде за это друг на друга. Сегодня вдруг очень захотелось пойти погулять по улице.

21-е сутки.

Гавриков. Я поражаюсь выдержке С. П. Он ни разу «не сорвался», а я, видимо, не совсем удобоваримый «тип». Мне кажется, что мы привыкли к новым условиям. Спим не хуже, чем раньше. Днем бодрые, работоспособные. Другое дело — вегетативные функции, они не хотят перестраиваться.

24-е сутки.

Гавриков. Интересные у нас отношения. Я до сих пор не пойму. Порой он мне неприятен, особенно это проявлялось вначале, а сейчас иногда даже симпатичен. Я бы с ним сел еще раз...

24-е сутки.

Кукишев. На пятый-шестой день он так измучил меня своими охами-вздохами, кряхтеньем, зевотой, показной, как мне показалось, флегмой и нарочитой негативностью суждений, что было очень трудно не выдать своего состояния словом, тоном или жестом, поведением, отношением. Выручил дневник. Не будь этого канала, куда выливались все переживания дня и момента, одна сорвавшаяся фраза могла бы стать причиной пагубных последствий.

25-е сутки.

Гавриков. Сегодня вдруг очень захотелось прогуляться по асфальту, посмотреть на деревья, а то пройдет пол-лета...

С. П. говорит, что он себя бодро и прекрасно чувствует, а сам тоже зевает и тянется не меньше меня. Пижонит, что ли? Все-таки не пойму его. Общаемся мы немного. Мы, видимо, не ужились, а сработались. При такой совместной жизни дома я бы давно поругался! Раньше я этого не замечал за собой, но С. П. считает, что это так...

Я не хочу ссор на борту нашего ковчега. Я уж как-то сжился с камерой, с ее тусклыми, безликими салатными стенами, герметическими дверями, банками, электродами... Вдруг захотелось покурить. Сказал С. П. Говорит: «Баловство». Ему не понять. Но, повторяю, я с ним сел бы еще. Хотя бы потому, что «смириться легче со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться»... А с ним можно жить и работать. Психику он травмирует в пределах нормы.

...Бомбар был прав, когда писал, что самой большой ошибкой было то, что он считал дни. В каждых сутках есть один — три часа, которые еле тянутся, и это, как правило, те часы, когда или взгрустнется, или подумается о семье, или просто ничего не хочется делать. А в целом дни пролетают незаметно, и интересно то, что они забываются. Я, например, не помню, что было позавчера. Особенно быстро промчалась эта неделя.

В камеру один я сел бы без колебании, особенно сейчас, когда знаю, что это такое.

29-е сутки.

Кукишев. Меняется все: настроение, восприятие, отношение, ощущения, работоспособность — и, если не записать обо всем этом сразу, потом не вспомнишь (иногда мы не можем даже вспомнить точно меню вчерашнего ужина) и не поверишь, что именно таи было.

30-е сутки.

Гавриков. Ну вот и прошел месяц нашего пребывания в камере. Что я могу сказать по этому поводу? Это вполне приемлемый срок, и дался он мне довольно легко. Наиболее трудными, пожалуй, были 3 — 4 первых дня и с 12-х по 18-е сутки. Сейчас жизнь вошла в свой обычный ритм.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

В июльском номере читайте о трагической судьбе младенца-императора Иоанна Антоновича, о жизни и творчестве замечательного писателя Ивана Лажечникова, о композиторе Александре Бородине - человеке весьма и весьма  оригинальном, у которого параллельно шли обе выбранные им по жизни стези – химия и музыка, об Уильяме Моррисе -  поэте, прозаике, переводчике, выдающимся художнике-дизайнере, о нашем знаменитейшем бронзовом изваянии, за которым  навсегда закрепилось имя «Медный», окончание иронического детектива  Елены Колчак «Убийство в стиле ретро» и многое другое



Виджет Архива Смены

в этой теме

Позывные из Космоса?

Попытки установить радиосвязь с разумными обитателями других планет

Космос становится ближе

Россия строит планы освоения Вселенной и использует спутники для посева пшеницы

В далекой-далекой галактике

Телескоп «Хаббл» заметил самую далекую от нас галактику

в этом номере

И имя его и дело переживут века!

К 150-летию со дня рождения Карла Маркса