— Нет, он выпустил Кружнева. У Антадзе не было яда, Антадзе не схватил бы за волосы, ударил бы кулаком по шее и вложил капсулу в открытый рот. Он убил не собственноручно, тебе легче?
— Что с людьми делает ложь? Ты, коллега, понимаешь, любого человека, тебя, меня можно превратить в нечеловека. Только не говори мне, что ты никогда ни при каких обстоятельствах... Ты человек с богатейшей фантазией, лучше меня можешь придумать обстоятельства, при которых Лев Иванович Гуров возьмет в руки молоток и размозжит затылок ближнему своему.
Гуров почти не слушал следователя, думал, реконструировал события, которые произошли в последние часы.
«В отдел милиции поступила телефонограмма об этапировании Артеменко в прокуратуру. И об этом сразу узнали люди, которые играли по старым правилам. Наверняка ход с дедом и отцом Антадзе был приготовлен заранее, наверное, завели папочку, подшили соответствующие документы, и когда Отари расписался в получении телефонограммы, его поставили перед выбором: либо Артеменко перестанет существовать, либо отец и дед пойдут в тюрьму. Точно в одиннадцать утра Антадзе пропал, я не мог его найти, а когда он появился, это был другой человек. Он принял решение и начал готовиться. Он не изъял капсулу у Кружнева, решив его использовать. Он не хотел допрашивать горничную Иванову, ведь Кружневу надо было обещать свободу. Но Антадзе, — Гуров даже про себя не называл его ни по имени, ни по званию, — боялся меня насторожить. Я мешал, он меня возненавидел. Дальше все было сравнительно просто. Он переговорил с Лебедевым. Инструктировать Кружнева пришлось дольше, но и тот в конце концов сообразил. Горничную Иванову инструктировал не Антадзе, кто-то другой. Она — слабое звено, женщину можно было бы заставить рассказать правду, но на Антадзе она не выведет, ее показания ничего существенного не дадут. Кружнев и Лебедев замазаны в деле по самые уши, но сейчас, почувствовав силу, они не скажут ничего. Тот редчайший случай, все известно и ничего не доказуемо».
— Думаешь, загородные особняки, закрытые зоны личных владений появились в нашем районе в один день?
— Меня это не интересует!
— Почему? Ты же психолог, как же это может тебя не интересовать? Бытие определяет сознание. Если можно одному, то можно и другому. И ложь, ложь, ложь! Она стала естественной формой существования. Развратить можно всех и каждого. История нас учит — вседозволенность приводит к фашизму.
— Ашот, прекрати, я не мальчик, не объясняй мне таблицу умножения.
Но следователь был неумолим:
— Думаешь, сейчас все в порядке? Мы победили? Ложь выживает почти в любых условиях. Мамонты вымерли, а клопы остались и сосут нашу кровь. Простой пример. Смотрю недавно телевизор. В передаче обсуждается положение на ВАЗе и жизнь в городе Тольятти. Среди участников — солидный мужчина лет шестидесяти, ответственный работник. Какой-то юноша задал ему прямой вопрос: «А вы лично верите, что наш завод к двухтысячному году станет законодателем мод в Европе?» «Верю», — ответил ответственный работник.
Я выключил телевизор. Я никогда не был на ВАЗе, но на «Жигулях» ездил. Машина хорошая, однако образца шестидесятых годов. Ясно, что завод, отстающий на четверть века, за тринадцать лет никого не опередит. И руководящий товарищ это отлично знает, и парнишка знает, что начальник знает. Порочный круг замкнулся, одна ложь способна убить большую правду, заставить человека потерять веру. И он уже не поверит ничему. Раз врут в одном, значит, врут во всем. Отари Антадзе убил проходимца и спас от тюрьмы ни в чем не повинных отца и деда. А этот, ответственный товарищ, охраняя свой спецпокой, убил веру в десятках тысяч молодых душ.
— Ты демагог. — Гуров встал. — Существование одного преступления не оправдывает существования другого. Я прожил тридцать семь лет, пятнадцать работаю в розыске, никогда не совершал...
— Не совершал... — перебил следователь. — Ты молчал, и я молчал. И поэтому ты — подполковник, а я — старший следователь прокуратуры, мы соблюдали правила. И если бы три года назад ты эти правила нарушал, где бы ты сейчас был?
Гуров молча смотрел на следователя, сдерживая себя, не видя смысла в этом тяжелом разговоре.
— Не смотри на меня, как удав на кролика.
— Не знаешь, где сейчас Антадзе?
— Уехал в горы к отцу и деду. Болезнь отца, конечно, «липа». Уверен, через месяц-другой и Антадзе, и его начальник уволятся, они работать больше не будут.
— Жаль, что не удастся пожать столь мужественную руку. Ты мне билет на утро закажешь?
— Сейчас займусь.
— Вот и займись, провожать не надо, а теперь оставь меня.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.