— Я горошо понимал.
— Но вы, все трое, нехорошо вели себя.
— Васка! — воскликнул Петру и снова остановился. Крупные молодые глаза его выражали чуть ли не ужас. — Нет плохо! Нет правильно! Васка! Захария Станку держит Леонова учителем. Так! Достоевский, Леонов учители Станку. Это интересно, мы хотел-ли слушать. Захария хороший майстер. Он уже написал. Нам, — Петру постучал себя в грудь, — нам нет ему чего сказать. И Леонов нет чего сказать нам. Его день абгеен, уже ушел.
— Ты не прав, Петру, — возразил я.
— Филлайхт, может быть, Васка.
Мы вошли в подъезд старинного дома без лифта. Поднялись по сумрачной каменной лестнице на третий этаж. Дверь открыла мать Петру, полная женщина в очках. Я был представлен как советский друг Петру. Лицо матери сделалось ласковым, и она заговорила со мной на румынском языке. Я понял, что ей приятно и что она рада такой встрече. Сама же, наподобие всех матерей земного шара, засуетилась, надела передник и отправилась на кухню готовить угощение.
Ни одним из иностранных языков я так и не овладел, хотя способности к этому у меня хорошие. По-румынски, например, я заговорил в первый день нашего приезда, даже в первый час. С вокзала мы прибыли в отель, и там, как только Олесь Гончар вошел в свой номер, я снял трубку и попросил соединить меня с три тридцать пятым.
— Домнуле Гончар? — спросил я с румынским акцентом.
— Я слухаю, — отозвался Александр Терентьевич.
— Плоэшти, Букурэшти, Аурэлиа? — спросил я на чистом румынском языке.
Плоэшти я знал еще с войны, когда сильно бомбили этот город. Букурэшти — Бухарест. Аурэл — так звали шофера, который привез нас в гостиницу. Александр Терентьевич долго добивался, кто с ним говорит и что от него требуется, пока наконец не разобрал все три слова, и только потом стал объясняться со мной, то есть ласково, как умеет один Гончар, посылать меня туда, где Макар еще ни разу не пас телят.
Словом, в доме Петру я чувствовал себя вполне свободно. Когда мама говорила: «Петру, Плоэшти, Букурэшти, Аурэлиа», — я хорошо понимал, что надо идти мыть руки и садиться за стол.
— Букурэшти, Плоэшти, Аурэл, мама, — отвечал Петру. И действительно, он провел меня в ванную комнату, там мы помыли руки и потом вернулись к столу.
И дальше я все понимал, когда мама говорила Петру, чтобы он разлил по фужерам вино и предложил мне закусывать брынзой. Правда, я не знал еще всех тонкостей языка, поэтому больше прибегал к жестам и мимике, молча чокался с Петру и его мамой и пил вино тоже молча.
Но перед тем, как мы стали пить вино и закусывать брынзой, когда мама еще нарезала эту брынзу ломтиками на кухне, Петру пригласил меня в свою комнату, преподнес мне свою первую книжку повестей с теплой, дружеской дедикацией на румынском языке.
В кабинете стояли большой письменный стол, кресло, книжный шкаф. В другой части — две деревянные кровати, хорошо прибранные, с белоснежными подушками в изголовье. Рядом платяной шкаф. Над обеими кроватями висели в рамочках две детские фотографии.
Я пожимал руку и благодарил Петру за книжку, а сам то и дело поглядывал на эти кровати и на круглые детские головки в рамочках фотографий.
— Это кто? — наконец спросил я.
Петру немножко притопнул ногой и сказал, что здесь, где мы стоим, была детская и что здесь жили они вдвоем со своим братом Иоником. Он подошел поближе к изголовьям.
— Это есть я, это — брат Ионик, по-русски значит Иван. Мы родились вместе, за один день.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
От слов к делам: делегат комсомольского съезда за работой