— Из наших повседневных проблем, дел и забот, из наших поступков, — вздохнул Старик. — По отношению к цели, к смыслу жизни они ведут или вверх, или вниз. Как бы имеют знак — или «плюс», или «минус». Чем выше осмысленность жизни, тем больше «минусовых» проблем, тем труднее путь к цели... Умному жулику очень легко установить в душе своей искривленный порядок, который ведет его к цели и смыслу жизни. Буржуа вообще самая душевно стабильная часть населения. А интеллигентному человеку всегда найти смысл жизни трудно. Масса сомнений снедает его. Он думает о нравственности, осмысленности, справедливости ежедневно возникающих перед ним проблем... тех самых проблем, которые только в сумме могут привести к цели... А сумма для этого должна обязательно быть положительной... Я говорю очень сложно, очень путано, но я так хочу, чтобы ты поняла меня! Я не хочу, чтобы ты сжилась с мыслью о своей несчастности, брошенности, чтобы ты привыкла к неприятностям... С этого начинается каторга чувств...
— Дед, ты же добрый и мудрый человек! Ну, подумай сам. как еще я могу чувствовать себя сейчас?
— Ты должна чувствовать себя ужасно, — согласился Старик. — Потому что старая главная цель жизни разрушилась... Сейчас в тебе бушуют боль, горечь, испуг. Но в тебе уже идет поиск новых задач, я хочу, чтобы ты увереннее выбрала ступеньки в новый для тебя мир...
Я подошла к нему сзади, обняла его горячую костистую голову, он сбивчиво объяснял мне что-то, и я чувствовала, как между моими ладонями текут его слезы, и сказала ему зачем-то:
— Дед, ты такой красивый Старик! Тебе надо носить бороду. Она тебе очень пойдет. Длинная белая борода...
А он, отталкивая меня, сказал ворчливо:
— Нельзя, не могу себе позволить. Старики теперь бород не носят, это ныне атрибут молодости. И безответственности. Ты когда-нибудь бородатого начальника видела? То-то...
В пять часов мы договорились встретиться с Ларионовым у кинотеатра «Первомайский», он должен был приехать сюда из прокуратуры.
У входа в кино людей почти не было, сеанс недавно начался, да и картины были такие старые, что вряд ли и к началу сеанса зрители ломились в зал. Я ходила вдоль стеклянной стены, рассматривала афиши. К ним были подклеены рукописные аннотации, которыми переживающие за выполнение плана кинопрокатчики рекламировали свои фильмы.
На листочках разноцветными фломастерами было написано: «Эль Греко» — фильм о трагической любви художника к даме из высшего общества».
На следующей афише, изображающей тщедушную раскосую девушку в объятиях блондинистого гиганта, сообщалось: «Москва — любовь моя» — фильм о трагической любви русского скульптора к японской балерине».
Чуть поодаль висела безо всяких рисунков и пояснений афиша «Царевны-лягушки». Наверное, это был фильм о трагической любви царевича к лягушке. Может быть, Витечка когда-нибудь станет самостоятельным режиссером и поставит фильм о своей трагической любви ко мне, закончившейся кризисом, и о том, как я из лягушки оборотилась в прекрасную Гейл Шиихи.
С нетерпением посмотрела я на часы. Ларионова, видимо, задерживали в прокуратуре, а у меня оставалось минут пятнадцать, после чего надо было убегать на задание. Я должна была завтра дать в газету отчет о показе новой осенне-зимней коллекции в нашем Доме моделей.
Накрапывал скудный дождичек, и я почему-то подумала, что уже много дней не видела солнца. Тонкий пронзительный ветерок пронизывал насквозь серой промозглой стылостью. Через огромные, залепленные бурыми палыми листьями стекла я видела, как ребята, опоздавшие или охотно не пошедшие на киножурнал, в полуосвещенном фойе с азартным восторгом играли на автоматах «Морской бой». Голосов их не было слышно, только время от времени раздавался тяжелый мягкий утробный гул взрывов, и по их яростным жестам было видно, когда они попадали в мишень.
Я думала о Сережке, о Маринке, о Витечке, переживающем свой кризис где-то далеко с Гейл Шиихи. Я думала о Старике, сформулировавшем для себя закон ценности цели, я думала о хитроумных лекалах, по которым выписывает свои кренделя моя судьба.
Время медленно катилось к половине шестого, и я сильно нервничала, потому что, если я опоздаю на показ мод и не дам отчет, меня ждет ужасающий втык в редакции. Наш главный почему-то считает сезонные демонстрации Дома моделей материалом политически важным. Наверное, по его представлениям, трудящиеся города с нетерпением дожидаются осенней и весенней коллекции, чтобы срочно мчаться в ателье и к портнихам заказывать себе новые туалеты.
И оттого, что я ужасно трусила из-за горящего задания, а уйти, не дождавшись Ларионова, не могла, бесновалась.
Чтобы отвлечься и успокоиться, я стала читать расклеенные на колонне объявления. Главным образом люди предлагали учить друг друга. Английскому языку, кройке и шитью, вязанию, макраме, физике, биологии, скорописи по десятипальцевой системе, игре на банджо. Разрезанные аккуратно краешки объявлений, на которых были выписаны телефоны учителей жизни, беспокойно шевелили на ветру своими белесыми ресничками. Они будто подмигивали, обещая замечательную учебу, удачу, успех. Ученье свет, ничего не скажешь. Я подумала, что никто не повесил объявления: «Хочу учиться». Ни один человек не сообщил, что хочет учиться жить. Это и так все умеют. Знают, как. И понимают, зачем. Мне надо бы вывесить такое объявление: «Бестолковый человек хочет брать уроки правильной жизни». Интересно, кто откликнулся бы на подмаргивание подкрашенных ресничек моего призыва?
Я оторвалась от объявлений и услышала крик:
— Ирина Сергеевна!.. Ирина Сергеевна!
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.