- Комендант вселил уже в бараки новых рабочих, - сказал он, отворачивая лицо в сторону.
- Эх, ты! - вспылил Маркус, - всегда вот так. Нагадите, а за вами нянькой ходи - подтирай... Что же ты теперь делать будешь? - спросил он Борового, ругая его про себя сонной рохлей.
Выселять рабочих на улицу было невозможно. Металлисты же, получившие ни на что теперь негодные ордера, могли бросить завод и уехать обратно на те заводы, где работали раньше. Им по договору завод обязан был предоставить жилье.
Боровой виновато горбился на стуле, ерошил русую свою, делавшую его похожим на ямщика бороду и молча ждал указаний от Маркуса. Он не хотел брать на себя ответственность ни за выселение, ни за оставление самовольно вселившихся.
«Ладно уж, - думал он, - ругай, ругай, брань на вороту не виснет. Сказал бы лучше, как выкрутиться. Игнатов - так тот, небось, еще больше заругает...»
Он хотя и чувствовал за собой вину, но был убежден, что если посадить в коммунхоз самого Игнатова или Маркуса, так и они могли прозевать такое дело. Рассуждая так, он решил не раздражать больше Маркуса разговорами и ждал ответа.
По лицу Маркуса он видел, что и тот не может решить сразу, что делать. Маркус же действительно колебался. Он не решался высказываться за выселение, - жилищный вопрос был острым для всех рабочих завода. Маркус боялся, что выселение может резко разделить рабочих завода на два лагеря: на «своих», тех, кто строил завод, - им предоставляли жилье во вторую очередь, - и на «приезжих», тех, кому давали комнаты в новых домах в первую очередь. Среди бывших строителей были чрезвычайно сильны уравниловские настроении. Они рассуждали так: «Пусть москвичи поживут сначала, как мы, - в бараках, а мы, как они, - в квартирах с клозетами да с ванными». Маркус понимал, что это были антирабочие, кулацкие настроения, но боялся, что выселение бывших строителей усилит эти настроения. Своевременно ли было или несвоевременно ударить в лоб по таким настроениям, когда он еще не освоился с парторганизацией, когда коммунисты вместе с комсомольцами составляют меньше 10 процентов всех рабочих? «Всякий необдуманный шаг, - думал Маркус, - может усилить текучесть среди рабочих, особенно теперь, когда началась уборочная кампания и отлив рабочих в деревни стал чрезвычайно велик...» Все же Маркус склонялся более к первому решению - выселить немедленно. Позвонив по телефону Игнатову, он условился, что зайдет сейчас к нему вместе с завкоммунхозом. Игнатов, бранясь, ответил, что у него сидит как раз один питерский металлист по этому самому делу и что он их ждет у себя.
Обычно весь день после утреннего обхода цехов Игнатов принимал людей. Он отдавал распоряжения быстро, грубо и коротко, как и раньше, когда работал на строительстве. К нему приходили из механосборочного и сообщали, что растопку после сверловочного «Катко» делать не на чем; звонили из силовой станции, что давление воздуха пало до 1 1/2 атмосферы и литейная стала из - за отсутствия воздуха; его спрашивали, куда вселить приехавшего американца, что делать с бракованными поковками, куда сгружать сталь (склада материалов при кузнице не было), где отвести площадку для строительства фабрики - кухни.
На все Игнатов отвечал так, словно он один и мог разрешить все эти вопросы, и в то же время насмешливо: «Что ж вы сами - то не знаете, что ли, как надо поступать в таких случаях?!»
- Алло, слушаю, - кричал в трубку Игнатов. - Земли нет? Пошли пять грузовиков за землей. Что? Козел в литейной ковкого чугуна? Будь вы трижды неладны! А американцы что? Да, да, согласен - выключить воздух для других цехов, оставить для одной литейной... Ну да, да, глядите, я вас за это...
Он ругался, подбадривал, отдавал приказы, во все вмешивался, все велел делать по - своему и так концу дня, как казалось ему, разрубал все спорные узлы.
Раньше, в дни строительства, он всегда был уверен, что его распоряжения правильны и целесообразны. Но в последнее время уверенность эта поколебалась. Смутное сознание растущей и надвигающейся на него неприятности, сознание того, что завода он в оставшиеся до первого октября месяцы еще не пустит, проникало помимо его воли во все его распоряжения.
Зная все это, Игнатов крепился и не давал себе распуститься, ослабеть. Он знал, что если только заметят в нем неуверенность начальники цехов и вообще все его подчиненные, тогда эта неуверенность передастся и распространится по всему заводу. И потому, отдавая распоряжения внешне по-прежнему, он повседневными хлопотами отгонял от себя все больше и больше донимавшие его мысли о неизбежности какой - то крупной беды и для него лично и для всего завода.
Он не любил оставаться теперь один в кабинете или не иметь перед собой никакого дела. Если ему случалось оставаться одному, он немедленно вызывал людей, звонил по разным телефонам, отдавал приказы, шел в цеха. Кипучая его деятельность теперь нужна была ему не только для того, чтобы разрешить текущие нужды завода, но и для того, чтобы отгородиться от каких - то общих, надвигающихся на него вопросов, к встрече с которыми он чувствовал себя неподготовленным.
В одну из таких минут, часов в пять вечера, когда он остался один в кабинете и обдумывал, что бы ему сделать, к нему вошел старик Артамонов. Старик не работал уже шестой день. Его, никогда не прогуливавшего, тяготившегося воскресеньями и праздниками, это вынужденное безделье угнетала до крайности. Тихий и смирный человек, он даже дважды напился за эти дни до чертиков. Обходя всех, он требовал правды. Он стал суше и низкорослей обычного, его худощавое лицо мастерового, черная кепка, пиджак, сатиновая черная косоворотка - все говорило о том, что это коренной пролетарий - металлист. Игнатов, нюхом почувствовавший это, дружески спросил:
- Чего тебе, старик?
- Хоть ты и сам питерский, - сказал Артамонов, - а порядку у тебя на заводе нет. Я расчет взял и еду к Калинину жаловаться.
Он, Артамонов, хочет, чтобы по - правильному люди жили, а не как кому взбредёт в голову. Он и к царю в пятом году ходил и бастовал в 12 - м году у Сименса, где правду искать, он знает!...
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Вместо отчета о Всесоюзной олимпиаде