– Ничего! Мы его, свеженькое-то, керосином!
Я долго была в саду. А когда мать окликнула меня, Илья Федорович был уже в чистых брюках, и голос его снова звучал свежо и уверенно.
– Нет, ты не права, Лиза! – внушал он матери и даже грозил пальцем. – Всего-то полтора года осталось – и диплом у тебя в кармане. Все! А там читай! Изучай! Отработала, и читай! Хочешь – историю, хочешь – географию. Правда, Свет? – подмигнул он мне, запирая калитку. – А то сейчас я тебе книжки могу давать и лекции. Почерк у меня отличный.
Мы шли гуськом от дачи Ильи Федоровича. Уже с мышиной бестолковостью пробегали под ногами скукоженные листья. Деревья смыкались над нами.
– Илья Федорович – очень неплохой человек. – Мать глядела вслед электричке, умчавшей его домой, и прижимала к себе большой, но аккуратный сверток с яблоками. – Он студент исторического факультета, – с гордостью, но и с завистью сообщила мать, и зависть нарастала. – Он уже на третьем курсе и специализироваться будет по Древней Греции, – вздохнула она.
Ненависть к Илье Федоровичу закипела во мне как смола.
Раньше мы спали с матерью вместе на широкой тахте с резными ножками. Но еще весной Хреновы – наши соседи по коммуналке – приобрели новую мебель. Глава семейства Сергей Сергеевич, шмыгая носом после обмывания покупки, вышел на кухню покурить, но, распираемый подступившей добротой, вошел к нам в комнату без всякого предупреждения.
– Елизавета, – начал он и откашлялся, поднеся руку ко рту точно так, как это делают в кино. – Ты молодая, тебе жить, девку растить, – разговорился он было надолго, но тут встретился взглядом с сухими и злыми глазами моей матери. Полуночные видения порой так сильно отзывались в ней днем, что она придавала чрезмерное значение таким мелочам, как стук в дверь или приветствие. – Мы тут выпили, конечно, – стал оправдываться Сергей Сергеевич, – мебель новую обмыли. Может, мне до смерти теперь с ней жить.
Его несколько напыщенное смущение отозвалось в неустойчивом настроении моей матери, и глаза ее заблестели влажно.
– Проходите, Сергей Сергеевич, садитесь. – Мать встала из-за чертежной доски и стремительно шагнула навстречу соседу.
Сергей Сергеевич вновь откашлялся, и тон его опять поменялся на покровительственный:
– Я на два слова зашел, сказать хотел. Девка у тебя растет – спать вам пора врозь. – Сергей Сергеевич распалился и продолжал с напором: – Кровать у нас освободилась, полуторная, сетка крепкая, ролики все целые. К вечеру Толька с Гришкой перетащут ее к тебе.
Он важно выплел, а мать, нервно ежась, отошла к окну, и со спины видно было, что она в досаде.
И мне непривычно, пусто стало спать одной – не хватало мягкой тесноты, успокоительного аромата «Белой сирени» и еще какого-то запаха, такого родного и ничем не восполнимого днем, даже когда, прижавшись к матери, я слышала легкую табачную горечь, сквозь которую пробивалась только «Белая сирень».
Несмотря на старость, Зинаида Ефимовна выполняла общественные поручения. Она, как правило, сопровождала старших ребят в поездках в музеи. Почему это делала чаще всего она, а не молодые преподаватели специальных предметов, мне неизвестно. Но и тогда я понимала, что для музеев Зинаида Ефимовна подходит больше, чем, например, учительница литературы из пятого класса Любовь Павловна, красивая, как Лолита Торрес.
Первоклассников в музеи еще не возили, но однажды в конце октября Зинаида Ефимовна задержала меня в коридоре:
– Светлана, завтра мы с ребятами из пятого класса собираемся в Музей изобразительных искусств. Если захочешь и сможешь, поедем с нами.
– Я хочу, – сразу откликнулась я не на смысл предложения, а на уважительную и заинтересованную интонацию ее голоса.
– Если не передумаешь, сбор в 10 часов у школы.
Было золотистое октябрьское утро, теплое и тихое. Я шла к школе по старой липовой аллее, пронизанной лучами, а за ветвями мне все чудились дворцы.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Рассказ о необычном эксперименте