...Только что бы ты ни строил, Это будет балаган, Если только ты не строишь Вольный город Зурбаган.
Балаган – это, конечно, некоторый перебор. Зурбаган – тоже сильно сказано. Вообще молодой автор в выражениях не стеснялся.
Но не будем ловить его на риторике, на громком слове, не снабженном положенными оговорками. Лучше попытаемся понять, что подразумевал челнинский парень под своим «Зурбаганом». И почему товарищи его помнят четверостишие наизусть и так охотно читают новым знакомым. И почему, кстати, из многих стихов, слышанных и читанных на разных стройках, задели меня именно эти четыре строки.
На последний вопрос мне ответить проще всего. Эти не слишком складные стихи, с их повторами и небрежной рифмовкой, очень точно схватили настроение, которым, на мой взгляд, пронизан сам воздух молодежных строек, по крайней мере тех, на которых я бывал.
Помню, в Темиртау, в самом начале шестидесятых я спросил умненькую девочку, второй год малярившую в жил строе:
– Как ты считаешь, каким должно быть общежитие на стройке?
Девочка не удивилась вопросу и не задумалась, разве что секунды три искала формулировку:
– Общежитие? Оно должно быть... ну, чем-то вроде молодежной коммуны.
Я изумился: она слово в слово повторила то, что думал по этому поводу я сам.
Между прочим, жила девочка в общежитии – деревянном, примитивном, с минимальными удобствами, в комнате на шесть коек. И всю осень (а разговор у нас был осенний) стройка утопала в грязи, так что собеседница моя по нескольку раз в день – перед общежитием, перед столовой, перед прорабкой – специальными скребками счищала грязь с резиновых сапог и мыла их в специальных корытцах, сваренных наскоро из железных листов...
И еще несколько ребят, которым я задал тот же вопрос про общежитие, ответили примерно так же.
Стройка была тяжелая, многопроблемная. И идея наша выглядела наивно, нелепо, предельно непрактично. Но она носилась в воздухе.
Помню Кондопогу, гостиницу, соседа по многокоечному номеру – невзрачного и добродушного, с расплывчатой улыбкой – Лешу. Он был парень безалаберный и добрый. Заработки предпочитал хорошие, но, получив деньги, терял к ним интерес – хоть пропить, хоть раздать, хоть растерять. Леша в Кондопоге рассчитался, теперь ехал куда-то в Архангельскую область.
– А там что? – спросил я.
– Там, говорят, здорово, – отозвался Леша.
– А что здорово-то?
– Да хорошо.
Ничего более внятного я от него не добился. Да и не знал он больше ничего. Просто какой-то парень в автобусе сказал, что там здорово.
Леша не читал Грина, даже имя это вряд ли слыхал, но и его влекло с места на место, со стройки на стройку все то же гриновское, с прописной буквы, Несбывшееся.
Еще помню Дивногорск. Я попал туда, когда плотина уже стояла, а ГЭС работала. Волна строителей почти схлынула, и благоустроенный городок стал спокойным и малолюдным. Но вчерашние монтажники и бетонщики, по разным причинам осевшие в Дивногорске, притихли и затосковали.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.