Сытым медом поливаю, а он не цветет.
Старый меня любит, а я его нет.
Он шубушку сшиет, а я не ношу.
Он другую сшиет, а я положу.
Ох, носи, моя милая, носи, не жалей!
А не вдвоем тебе молодою быть,
И не два века вековати,
Не две смерти помирати...
– Нет, не он.
Мне очень повезло, что есть они у меня, что был я одарен их лаской, вниманием и понял вблизи, каким тысячу лет был русский человек. Они последние. Но – чувствую – не за горами наша разлука. Нет-нет да и скажет Мария Матвеевна:
— Дождаться бы, когда Лукерья хату достроит, и умирать можно. И Терех говорит: поеду на Брянщину, на Григория дом погляжу и умру спокойно. Я уже себе усе приготовила: купила рубашку серенькую, непозорную на смерть, тапочки. Пальто куплю, а помру – Фроньке откажу, она дробненькая, такая-то, как я, моего росту.
— Не страшно думать об этом?
— Когда лихо достанет, дай, господи, смерть.
— Пожить бы можно, – говорит Терентий Кузьмич.
— Умру, дак девки мои поприедут да будут у четыре голоса петь.
— Можно жить...
— Спасибо Ленину! – перекрестилась она. – Это он людям жизнь дал. Другая жизнь пошла.
— У-у... – сказал Терентий Кузьмич. – Кохаемся.
— Я говорила Мише: «Миша, тогда, как уже батька умрет, я остануся, так буду ходить по вас: поживу у Григория месяц, у тебя да у всех по месяцу». «Ой, мам, я ж тебя допушшу ходить по дворам? Да я к себе возьму». А я поклонилась ему в пояс: «Сынок мой родный, спасибо тебе за хорошие, умильные речи».
— Усе прошло, Иванович.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.