Отречение

— К ней.

Звонарь через силу улыбнулся. Он стоял в простенке между занавешенными окнами, и лицо его при лампаде было размытым и чужим. После гибели Алеши отец Артемий все собирался усыновить звонаря, да, пожалуй, упустил время. Самостоятельным стал парень, и ушла из Мишкиных глаз благодарность за звонарское жалованье, за добро, а куда ушла — неизвестно.

В дверь требовательно постучали. На порог набились военные, и высокий офицер спросил:

— Говорят, заболел, батюшка?

— Хвораю.

— И покойника отпеть теперь не сможешь?

— Хорошего человека почему же не отпеть? — сказал отец Артемий. Только он это сказал, как офицер мимо хозяев молча прошел в переднюю,

остановился напротив Миши и произнес:

— Личность аа-ачень знакомая!

Хлестнула плеть, и наискось через Мишино лицо красным теплым стручком вспухла кровь.

Отец Артемий поймал офицерову руку.

— Гостюшка, — попросил он, — ты бы нагнулся, а то ты высокий и о матицу всю голову расшибешь.

Офицер нагнулся. «Отец Серафим, помоги достать!» — мысленно попросил отец Артемий и жестким мужицким кулаком с отмашкой хватил по лицу долгого. Там что-то непоправимо хрустнуло, будто треснула корчага.

— Серафимыч, что ты надела-аал! — в голос заплакала жена.

Звонарь с неожиданной силой раскидал военных, метнулся в окно, завешенное шалью, запутался в ней. Хрустнула рама, осыпая стекла.

Отец Артемий кинулся выручать Мишу, но военные заломили ему руки, так что сердце останавливалось от боли, и отец Артемий кричал, пока его вели до амбара по нестерпимому свету:

— Изыди, сатана недоношенный!

Его бросили в каменный амбар, замкнули за ним железную дверь. Он не ушибся, потому что упал на сено.

Рядом тяжко дышал звонарь.

— Чем ты им не угодил, Миша? — не сразу спросил отец Артемий.