Следователь. Как давно вы видели Вороновича?
Орлик. А, считай, года с пятьдесят пятого не виделись.
Следователь. Переписываетесь?
Орлик. Где уж!.. Какие у него интересы ко мне или у меня к нему? У каждого своя жизнь за такой срок образовалась. Про что писать-то? Уж и не поймем друг дружку...
Ничего нового из этих бумаг Щерба и на сей раз для себя не извлек. К моменту возникновения всей истории в живых оказались только командир отряда, Воронович и Орлик. Командир отряда. Главный фигурант. Об него-то все и споткнулось. Он-то и нагородил все возражения и противоречия. Странные ссылки на свидетелей, которых нет в живых. А что выдоишь из Орлика и Вороновича? Простые исполнители. Никаких расхождений в их словах. Никаких уверток. Зацепиться не за что. Голый сюжет: им приказали — они расстреляли. И показания эти, конечно, в пользу потерпевших. Объективно... Но делать нечего, надо копаться...
Утром Теодозия Петровна наметила поход по хозяйственным делам: в магазин за мастикой для полов, в молочный, хлебный и в сберкассу оплатить коммунальные услуги. Это она делала аккуратно, каждого третьего числа нового месяца, на следующий день после получения пенсии. Еще надо было зайти в переплетную мастерскую: из старенькой, доставшейся еще от матери Библии выдралось несколько страниц, и Теодозия Петровна не могла допустить, чтоб гибла на ее глазах и от ее рук главная книга жизни.
Одевшись по погоде (сезонное ношение одежды было ей не указом), она собрала сумки, напихала в них целлофановые кулечки и направилась к двери Богдана Григорьевича. В коридоре у его порога стояла пара черных выходных туфель, начищенных до глянца. Обувь он всегда держал за дверью. Теодозия Петровна знала, сколько у Богдана Григорьевича костюмов (а их-то было всего два), сколько пар обуви (коричневые осенне-зимние утепленные ботинки, коричнево-желтые повседневные туфли и эти — торжественные, черные), знала по расцветкам его пять сорочек и что имеется две пары теплого нательного белья.
Наличие туфель, выставленных за дверь, подсказывало. что Богдан Григорьевич дома.
Она тихонько постучала и, дождавшись ответа, вошла. Он стоял на стремянке у книжных полок и рылся в какой-то папке. Теодозия Петровна быстрым подозрительным взглядом окинула комнату, будто проверяя, все ли тут как всегда и обычным ли делом занят хозяин.
— Так я иду, — сказала она.
— Бутылочку молока, два рогалика. Расчетная книжка, извещения за телефонные переговоры и деньги вон там, — указал сверху Богдан Григорьевич, словно отозвался на давно установившийся пароль «Так я иду».
Деньги, расчетная книжка, извещения лежали на столе, рядом с бумагами, папками.
Взяв то, что ей полагалось, Теодозия Петровна вышла.
Богдан Григорьевич услышал, как хлопнула дверь за Теодозией Петровной, и улыбнулся своим мыслям о ней. Он хорошо изучил этот тип людей. При всей набожности, скромности, хозяйственности и очень избирательной доброте Теодозия Петровна была злопамятна, ограждала себя естественным для ее мышления удобным, понятным обывателю фарисейством и приспосабливала свою природную завистливость к обстоятельствам таким образом, чтоб окружающие не замечали. Ее легковнушаемость могла бы считаться безобидной, когда бы Богдан Григорьевич не помнил, что подобная легковнушаемость, как бикфордов шнур, поджигает толпу, и та совершает безумства, кажущиеся ей праведными, а через столетия оказывающиеся безнравственными. И то, что Теодозия Петровна ревниво заботилась о Богдане Григорьевиче, не позволяло ему заблуждаться в ее истинных мотивах. Еще лет десять назад она надеялась, что одинокий, тихий, скромный сосед женится на ней — такой же тихой, одинокой и скромной женщине, богомольной, хозяйственной, с хорошей репутацией у окрестных людей. Этого не случилось, но заветная мысль-надежда стала как бы постоянным ее будничным состоянием, вросла в сознание, как реальность, и, обихаживая Богдана Григорьевича, Теодозия Петровна словно исполняла свой долг верной жены, верной перед Богом и законным мужем. «Инерция иллюзии, присущая опять же человеку из толпы», — квалифицировал это Богдан Григорьевич. «Человек толпы» — термин, символ, которым Богдан Григорьевич пользовался очень давно, вложив в него всю свою социально-этическую неприязнь к Хаму, Мздоимцу, Погромщику, Вору, Фарисею, Лизоблюду, Убийце... «Теодозия — убийца», — улыбнулся он, вспомнив ее умиротворенное лицо, когда она пекла пасхальные куличи или раскладывала один из своих любимых пасьянсов. Впрочем, всякое бывало, все зависит от мотивов и обстоятельств, а мотивация поступков изначально сложнее, нежели выглядит потом, когда вылезет из недр мозга на поверхность жизни...
Отыскав нужные бумаги, Богдан Григорьевич осторожно стал спускаться со стремянки, сел к столу читать, задумчиво покачивая двумя пальцами пресс-папье. Это было старинное тяжелое бронзовое литье. Ручкой служил клыкастый бронзовый дикий кабан. Штуковину эту Богдан Григорьевич- купил лет двадцать тому в антикварном, сравнительно недорого, да еще в комплекте с пачкой промокательной розовой бумаги, удивился тогда, как она, довоенная, могла сохраниться у владельца. Такой теперь не сыщешь. Он не знал, выпускают ли вообще сейчас, в век шариковых ручек, промокательную бумагу. Сам же пользовался только пером — хорошей американской авторучкой, которую ему подарили Голенок и Миня Щерба в день рождения, присовокупив два флакона паркеровских чернил.
Зазвонил телефон.
— Слушаю. — Богдан Григорьевич снял трубку. — Ты, Миня?.. В сорок первом?.. По-моему, что-то есть... Дислокацию и передвижение? Понял... Хорошо, посмотрю... Завтра дам ответ...
Затем Богдан Григорьевич снял свою вылинявшую фланелевую пижаму в продольных широких полосах, словно тюремное одеяние, переоделся и, сунув в холщовую сумку папку с бумагами, вышел из дому.
Сделав все покупки, Теодозия Петровна навестила приятельницу, с которой одновременно ушла на пенсию. Та обещала ей достать несколько мотков итальянской шерсти. Пили чай, беседовали тихо и степенно, и время текло незаметно, тем более что вспоминать хотелось многих, многое оценить и прийти к согласию. Поцеловав на прощанье подругу, договорившись встретиться в церкви Петра и Павла, Теодозия добралась до дому. Своими ключами отперла входную дверь, проходя по коридору, бросила взгляд на дверь Богдана Григорьевича и, не увидев у его порога туфель, поняла, что хозяин отсутствует.
Взяв две тряпки — влажную и сухую, — она отправилась убирать комнату Богдана Григорьевича. Начинала обычно справа от двери и дальше шла по кругу. Вытирая стол, касалась только тех мест, где ничего не лежало. Протерла бронзовое пресс-папье, держа его на весу, в который раз удивилась тяжести и в который раз с интересом разглядывала бронзового дикого кабана, ощерившего клыкастую пасть...
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.