На закате ударила первая за эту весну гроза. Заклубились над горами сизые тучи; с краев, сверху и посредине их прорезали, разметали в клочья штыкообразные молнии, яростно - веселые, будто спущенные с туго натянутой тетивы. А потом вдруг словно кто - то огромным кулачищем грохнул в грудь все еще дремлющей земли: «Проснись же! Пора!»
Петр так и не успел во - время добежать до дома; ливень обрушился на него, на холмы и леса всей своей неуемной силой, миллионами хлещущих прямых струй. Ни холмов, ни леса на них, ни шахт в горняцком поселке - ничего не стало видно за какую - нибудь секунду. Почувствовав, что промок до нитки, Петр на всем бегу остановился, поднял лицо и руки навстречу дождю и весело, вызывающе рассмеялся:
- Лей! Лей, дождик!
А молнии, невидимые за водяной завесой, непрерывно озаряли трепетным вишневым светом вздувшиеся мутные ручьи на дороге, крыши стандартных шахтерских домиков, тревожно взмахивающие ветви деревьев в палисадниках, и кто - то, как себе представлял Петр, все колотил и колотил огромным кулачищем.
- Колоти! Колоти! Лей, первый весенний дождь!
Домой Петр пришел, когда ливень уже почти прекратился и снова начало светлеть, проступили контуры дальних умытых гор. Соню застал на кровати, загородившуюся подушками. Увидев ее страдальчески напряженное лицо, он будто запнулся посредине комнаты.
- Что... Сонюшка?
- Петя... - Она беспомощно всплеснула худенькими, до плеч оголенными руками. - Как я испугалась... Как испугалась... Молния прямо в лицо, и гром...
- Уф!... - Петр с трудом передохнул. - А я уже подумал... - Он присел на кровать, разобрал баррикаду из подушек и приник мокрым лицом к коленям жены. - А я подумал... Смугленькая, это я виноват, что ты оказалась одна - одинешенька! Нужно было торопиться, нужно, чтоб в такую минуту я рядом с тобой был! Я виноват...
Он заглянул в лицо Сони, встретился с ней взглядом, покачал головой и, взяв ее за плечи, притянул к себе - тоненькую, трепещущую, настороженную.
Соня чуть улыбнулась. Глаза ее, родные, чистые глаза, успокаивающе засветились, когда она обеими руками прижала широкую ладонь Петра к своему животу.
- Петь, я знаю, о чем ты подумал... Нет, слышишь, он спокоен!
- Она! - Петр упрямо тряхнул мокрым чубом. - Наташка!...
- Да, милый ты мой шахтерище! - засмеялась Соня. - Переодевайся, с тебя же течет...
- Но ведь Наташенька, а? Обязательно?
- А если?..
- Тогда давай сына! Только скорее, Сонюшка, смугленькая.
Потом в сумерках они сидели у открытого окна, вдыхали запахи сырой, омытой ливнем земли, далекого хвойного леса и почему - то вполголоса, чуть не шепотом разговаривали, будто по секрету рассказывали друг другу, как прожили порознь целый день. Целый день!
Петр, припоминая каждую мелочь, вслух думал о том, что делал, с кем разговаривал... Утром было собрание комсомольско - молодежной бригады. Вот уж, действительно, молодые сердца разгулялись, как море - океан! А все из - за чего? Соня должна помнить, что в прошлом месяце комсомольско - молодежная лавная бригада с соседней пятой шахты одержала первенство по руднику. Ну, вот разговор как раз об этом и состоялся, если его вообще можно счесть за разговор, а то ведь ребята прямо гневными стихами разговаривали, и все это было обращено к нему, к Петру. Он как начальник участка, как комсомолец и кандидат партии должен был буквально сегодня же, в крайнем случае завтра, организовать самые что ни на есть рекордные выработки! Хватит киснуть и любоваться чужими успехами, хватит пробавляться тем, что запросто удается. Подавай условия для самых боевых темпов!
- Вот чудные, - усмехнулся Петр. - Теперь держись, и одного часа не дадут покоя...
В 11-м номере читайте о видном государственном деятеле XIXвека графе Александре Христофоровиче Бенкендорфе, о жизни и творчестве замечательного режиссера Киры Муратовой, о друге Льва Толстого, хранительнице его наследия Софье Александровне Стахович, новый остросюжетный роман Екатерины Марковой «Плакальщица» и многое другое.