- Плюнь, разотри... возьмись за работу...
А в работу не пускали. Даже от переписи городской оттерли:
- Своим ребятам заработать надо дать, тебя мать печенкой прокормит.
Печенка, печенка... далась им эта печенка...
А дома было так.
Мать - толстая и душная, от нее тесно в комнате и кажется, дышит она не грудью, как все, а большим кузнечным мехом, что вздымает большое брюхо.
Мать - жарила печенку и рыбу на загнетке на щепах, месила с медом мак, сушила липкие маковки на противне в печи на легком духу.
Раньше Варя чистила рыбу, следила за маковками, теперь отказалась наотрез:
- Бросьте, маменька, это занятие, мне из-за вас проходу не дают.
Яростно вздувался кузнечный мех, в нем глухо клокотала и, наконец, падала тяжелая угроза:
- А... вот ты... как... Ну, подожди... хорошо, хорошо!...
Но было не хорошо: мать была страшная, сердце скатывалось низко, и оживало недавнее, детское бессилие - судороги в цепких лапах, голова, втиснутая в мягкий живот, и оголенная, вспаренная ударами заднюшка...
Лучше было, когда разговор принимал другой оборот:
- Бросить? А кормить будет кто? - он? - жест в сторону дымного облака.
Там, за облаком, жил он, т.-е. жабий законный муж и, стало быть, Варин отец - рабочий - кровельщик.
Дома он бывал редко; приходил пьяный, но тихий, и, живя в той же комнате, устроился независимо и обособленно.
Приходил и тотчас же ложился на кровать, долго и настойчиво курил кручении из махорки, отгораживаясь от окружающих плотной сизой занавесью, и там затихал. Когда разувался, остро пахло мокрыми портянками.
Этим определялось присутствие хозяина и его вмешательство в общую жизнь семьи. Разговаривал он редко, но улыбался как-то очень значительно, будто раз навсегда утвердился на какой-то, ему одному известной и правильной, точке и познал тщету празднословия. Жаба выражалась так: - Пыльным мешком из-за угла хвачен. Раньше добивалась толку, сердце изорвала, язык оболгала, - плюнула: лежи, дыми, кабацкая затычка. Хорошо еще, что денег не просит, на свои пьянствует. На него и голос-то тратить жалко. Выразительная мимика дополняла всю полноту презрения к заоблачному сожителю. Но был Нил Никанорыч. Он торговал «краковской» - тугими красными кольцами колбас, с желтым недоброкачественным шпеком, вздувавшимся желтыми гнойниками на гладкой поверхности тугих колбас.
Неоднократно подвергался штрафу, но качества не улучшал.
Был он чуть тронут вчерашней книжностью, любил изречения из «Соломона» и сытинского календаря; жабу поначалу называл «комрад».
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Ангорская повесть. Окончание. См. «Смена» №№ 18,19,20