Втроем они поговорили о житье-бытье, и женщины из театра посетовали на то, что пенсия у них пока не получается — не хватит каких-то справок и живых свидетельств. В общем, все трое остались довольны друг другом.
Перед уходом Зоя Дмитриевна спросила довольно спокойно:
— Скажите... когда я была без памяти... ко мне никто не подходил? Мужчина... Седой такой, лицо круглое, не подходил?
— Нет, — ответили женщины. — Не видели. Нам Анна Ароновна, наш администратор, сказала: идите в зал, там в седьмом ряду женщина заснула. Мы пошли будить, а вы без памяти...
Они все-таки проводили Зою Дмитриевну до ближайшей остановки и посадили ее на трамвай, который шел не в Подмонастырку, а прямым ходом в местные Черемушки.
Пассажиров она не запомнила и всю дорогу думала, кто же был там в театре: обозналась, привиделось или все-таки он? У того в театре все было мужнино, даже кашель. И глаза мужнины. Но у мужа был астигматизм, левый глаз всегда щурился, а у этого в театре глаза были без прищура. Значит, не муж, а кто-то другой встретился ей сегодня и растаял, как дым, как отоснился, едва она пришла в себя. Да и знала она, точно знала, муж умер в войну, 7 февраля 1943 года.
Конечно, не он, чудес не бывает.
Не бывает...
Зоя Дмитриевна задумывалась над обстоятельствами, которые привели ее на вечерний спектакль, — она ведь и не помышляла о театре, а поехала прогуляться. Каждая мелочь в прожитом дне приобретала для нее глубокий смысл, и все мелочи вязались в сложное, словно бы заранее продуманное хитросплетение.
«Зачем надо было, — ругала себя Зоя Дмитриевна, — обращаться с грубыми словами к старушке в черном платке: «Ну что, бабушка? Как твой покойник?»
От остановки до дома было недалеко. Зоя Дмитриевна забеспокоилась: а вдруг лифт не работает, катаются ребятишки, сломают еще...
Лифт, к счастью, работал, только в нем было намусорено, и она подумала: если так будет продолжаться, надо позвать участкового, чтобы навел порядок.
На звонок дверь открыла сноха, и Зоя Дмитриевна сразу увидела, что в квартире беспорядок — в прихожей навалена грязная обувь, на полу потеки. Прежде чем зайти, она демонстративно долго вытирала ноги о половую тряпку и сказала, глядя на руки снохи, сложенные на животе:
— Неужели прибраться было нельзя?
— Мы только пришли, — смирно ответила сноха.
— Неужели это так трудно?
Она тут же прошла в кухню, на запах свежей рыбы. Сидя на корточках, сыновья укладывали рыбу в большой эмалированный таз. Младший поднял счастливое, измученное лицо и сказал, держа на весу руки, с которых срывались коричневые капли:
— У нас там дожди-и-ище был!
Наверху загрохотало, внизу простуженно залаяла собака доцента Дворецкого, грохот и звон прошли близко за стеной, потом зазвенело внизу и стихло.
— «Перелет, лежи, старуха». Или скажет: «Недолет», — прислушиваясь, процитировал Теркина младший.
В 11-м номере читайте о видном государственном деятеле XIXвека графе Александре Христофоровиче Бенкендорфе, о жизни и творчестве замечательного режиссера Киры Муратовой, о друге Льва Толстого, хранительнице его наследия Софье Александровне Стахович, новый остросюжетный роман Екатерины Марковой «Плакальщица» и многое другое.
С секретарем Правления Союза писателей СССР Борисом Николаевичем Полевым беседует специальный корреспондент журнала «Смена» Альберт Лиханов