Василий Быков: «Совесть велела»

Лев Сидоровский| опубликовано в номере №1391, май 1985
  • В закладки
  • Вставить в блог

Корреспондент «Смены» Лев Сидоровский беседует с писателем о войне

— Василий Владимирович, наверное, вполне справедливо высказать предположение, что писателем вас сделало такое античеловеческое, такое страшное явление, как война?

— Вероятно, это справедливо, хотя начинал я в пятидесятые годы все-таки не с военной темы: первые страницы были посвящены молодым современникам. Затем вышел сборник сатирических рассказов, а о военной прозе тогда не помышлял. Однако вскоре она захватила меня целиком, и вот уже четверть века ни о чем другом писать не могу. Почему так? Скажу откровенно, во время войны не мог читать ничего, написанного о ней в жанре художественной литературы: слишком уж велика была разница между книжным изображением людских страстей и подлинными страстями, которые бушевали на полях сражений... Конечно, о той поре нынче написано много, и среди книг о войне встречаются очень сильные. Вроде бы что еще можно добавить? Но когда в эту тему углубляешься, обнаруживаешь там все новые возможности, все новые проблемы. И хотя у меня есть полтора десятка повестей, думаю, что самого главного еще не ухватил, что там, в глубинах войны, заключено самое значительное, к чему стремится искусство...

— Как вы сами для себя определяете это «самое главное, самое значительное»?

— Главное в книгах о войне — правда, глубина постижения правды, и дается она далеко не каждому, даже если человек, берясь за перо, полон самых благих намерений. Но настоящий талант возникающие при работе трудности обычно превозмогает, талант же поскромнее на них натыкается и далее скользит по линии наименьшего сопротивления. Вот тогда-то мы и читаем в книгах приблизительную правду, лишь часть правды, которая, например, состоит в стремлении отразить только героизм, только патриотизм. Однако на фронте рядом с грандиозным патриотизмом, с величайшим героизмом было еще самое разное... Поэтому, на мой взгляд, задача литературы и вообще искусства состоит в том, что, пока есть возможность, пока живы участники тех событий, надо постараться отразить правду войны с полнотой максимальной... Самым честным, самым талантливым это удается — назову хотя бы Астафьева, Адамовича, Бондарева, Бакланова, Гранина, Носова, Кондратьева... Обратите внимание: в этом перечне (который, конечно же, можно продолжить) все бывшие фронтовики. У каждого — личный опыт СВОЕЙ войны. Когда же такого личного опыта нет, человеку приходится «сочинять», что обычно и делается...

— Что касается ваших повестей, то там этот личный опыт автора ощущается постоянно: убедительность каждой детали почти документальная... И все же, допустим, в партизанах вы не были, а о партизанах пишете — значит, не только личный опыт?

— Не только. Скажу так: личный опыт, умноженный на воображение... Да, в партизанском отряде я действительно не сражался, и все же партизанские повести написаны на основе личных знаний, представлений, а главное, понимания психологии человека на войне...

— Уж коли речь зашла об этом: почему же все-таки вы, в прошлом армейский офицер, так настойчиво возвращаетесь к партизанской теме?

— Наверное, прежде всего потому, что живу в Белоруссии, где партизанская война стала уделом целого народа. У нас сама нравственная атмосфера содержит в себе очень много от партизанского прошлого... Кроме того, когда в работе углубил свои нравственные поиски, то обнаружил, что борьба с врагом на оккупированной территории дает наибольшие возможности для исследования проблем выбора. Человеку постоянно приходится делать выбор — и в малом, и в большом. Во время же войны выбор значит все, от него зависело, жить или умереть. Каждый солдат на поле боя был связан с этой проблемой. Так вот, война армий, если так можно выразиться, более стандартна, так как действия войск в значительной степени регламентированы. И потом, человек дал воинскую присягу! На оккупированной же территории человек чаще всего никакой присяги не дает. Совесть — вот что определяет его действия. Там много хаоса, много стихии. Там было все: и высокая доблесть, и низкое предательство...

— Исследованиями истоков предательства вы так или иначе настойчиво занимаетесь почти в каждом своем произведении...

— Потому что природа героического нам близка и понятна. Читателю не надо подробно разъяснять, что заставило Александра Матросова броситься на амбразуру дзота, что повело на смерть молодогвардейцев: ведь их поведение для советского человека — норма. Так вот, тысячи действуют согласно этой норме, а один вдруг (вдруг ли?) вопреки ей. Что же, какие же такие особые условия, чрезвычайные обстоятельства сделали его предателем? По мере сил стараюсь в природе предательства разобраться, дабы предостеречь людей от подобного в будущем, дабы все реже встречались в нашей жизни такие типы, как Рыбак или, допустим, Пшеничный...

— В беседе с Вячеславом Кондратьевым, о книгах которого вы только что упомянули, выяснилось, что ЕГО война — это бои подо Ржевом, у деревеньки Овсянникове недаром писатель посвятил этим местам столько страниц... Ну, а откуда, от какого конкретного места начинается ВАША война, есть ли у вас свое «Овсянниковское поле»?

— Таких памятных мест у меня несколько — и на нашей земле, и по ту сторону границы, особенно в Венгрии, у Балатона, где пришлось очень тяжело... И все-таки, пожалуй, свое «Овсяйниковское поле» у меня есть — на Кировоградчине, возле деревни Большая Севериновка... Было это в январе сорок четвертого. Наш стрелковый батальон поздним вечером вел бой. И вдруг — вражеские танки. Огонь оказался очень плотным, выстоять пехоте против танков в степи трудно. В общем, взводу, которым я командовал, как и всем остальным, досталось крепко. Раненный в ногу, лежу и вижу: один танк поворачивает на меня... Метнул противотанковую гранату — неудачно: ударилась в снег возле гусеницы и не разорвалась. Фашист еще точнее довернул на меня, и я едва успел поджать ноги: танк буквально вдавил в снег полы шинели... Через мгновение комроты Петр Миргород отчаянным броском гранаты все-таки поразил гитлеровскую машину... Кое-как мы смогли добраться до скирды, но немцы ее зажгли. Потом добрели до полевой дороги, а там повозка довезла меня до села. Раненых в хате набралось человек пятнадцать. Только задремал, кто-то трясет за плечо: «Быков, Быков...» Смотрю — командир батальона. «Ты ранен?» — спрашивает. «Ранен». «Ходить можешь?» «Нет». «Наш батальон разгромлен», — сказал комбат... Утром село вновь атаковали гитлеровские танки. Я выполз из хаты и был чудом подобран на последнюю повозку. Один танк остановился, против нашей хаты, дал залп — хата вспыхнула... Очевидно, все это видел комбат, который не знал о моем спасении, — так на меня была составлена похоронка... Уже после войны, когда служил на Дальнем Востоке, однажды вдруг вызывают в штаб, показывают документ: «Лейтенант Быков Василий Владимирович значится убитым 7 января 1944 года и похоронен в братской могиле в деревне Большая Севериновка.

Затребуйте у Быкова объяснение по этому делу...» Написал объяснение, а спустя некоторое время поехал в ту очень памятную деревню, пришел к той могиле, где покоятся и Петр Миргород, и почти все мои солдаты... Так что, возвращаясь к вашему вопросу, это поле под Большой Севериновкой в моей войне, пожалуй, самое главное. Там до конца узнал почем фунт лиха...

— А где для вас война закончилась?

— В Австрийских Альпах, близ городка Роттенман, на реке Энс: там мы встретились с союзниками...

— Вели на фронте дневники?

— Не представляю, как это можно сделать на передовой... Кстати, дневники в действующей армии вообще были строжайше запрещены, в связи с чем мне кажется, что некоторые сочиняют их уже задним числом.

— Значит, все по памяти?

— Если стремишься создать нечто стоящее о Времени, надо жить в нем, даже если это Время давно минуло. Впрочем, еще лучше, если Время будет жить в самом художнике, не покидая его... Когда читаешь книгу о прошедшей войне, нетрудно понять, в каких взаимоотношениях автор и Время находятся: «красивость» и «литературщину» с правдой не спутаешь... Не случайно столь выросла сейчас цена документального жанра. К примеру, книга Светланы Алексиевич «У войны — не женское лицо»: молодая журналистка из Минска проделала колоссальную работу, объездила всю страну, записав рассказы сотен женщин — участниц войны, и какая сильная вещь получилась!

— Когда читаешь «Знак беды», почему-то кажется, что Петрок и Степанида должны напоминать ваших отца, маму...

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

В 6-м номере читайте о замечательном русском писателе Александре Ивановиче Куприне, о судьбе Ольги Сергеевны Павлищевой – старшей сестры Пушкина, о талантливейшем ученом Льве Термене, имя которого незаслуженно забыто, несмотря на то, что он автор прототипа телевизора и множества других изобретений, о жизни и творчестве Жоржа Бизе, об уникальных творениях природы, которые можно увидеть в Гатчине, вторую часть детектив Александра Аннина «Сокровища Гохрана»  и многое другое. 



Виджет Архива Смены

в этом номере

Товарищ райком

Военная повесть «Смены». Война. Победа. Комсомол. Глава вторая

Рядовые тыла

Военная повесть «Смены». Война. Победа. Комсомол. Глава четвертая

Незабываемое

Военная повесть «Смены». Война. Победа. Комсомол. Глава шестая