Вот уж воистину: однажды проснулся знаменитым!.. Имя его, вчера никому не ведомое, восторженно повторяет читающая Россия; в фотографии, где он недавно снимался, разбирают нарасхват его портрет: молодой человек в серой солдатской шинели, прекрасное лицо, глубокая дума в прекрасных, печальных глазах: всякого, кто хоть раз его встретит, эти глаза остановят, не отпустят, всякому навек запомнятся – «страдальческие», «проникновенные»: говорить о них будут много и неизменно, вплоть до –

Я ничего не знал

прекрасней и печальней

Лучистых глаз твоих

и бледного чела... –

строк, произнесенных над свежей его могилой; с того дня, как явилась к нему нежданная и яркая слава, всего-то пройдет десять лет и пять месяцев – немного оказалось ему отпущено. А начинается все с неполных десяти страничек в октябрьском номере журнала «Отечественные записки» 1877 года, озаглавленных «Четыре дня» и подписанных «Всеволод Гаршин».

Продолжается война, русская армия под Плевной, идут бои за свободу Болгарии, за освобождение славянских народов от чужеземного ига, но при этом у царского самодержавия свои виды; разобраться в характере войны, определить к ней отношение не так-то просто. О войне пишут много и по-разному: официальные обозреватели, подчинившие перо этим самым «видам», ретивые борзописцы, восклицающие и призывающие, лихие «собственные корреспонденты», но также пишут о войне люди, жаждущие глубоко осмыслить происходящие события. В «Отечественных записках». в том самом десятом, октябрьском номере, где гаршинские «Четыре дня», – окончание очерка Салтыкова-Щедрина. редактора журнала: очерк о самоотверженности русского народа – и о чиновных господах, у которых под прицелом всего раньше «враг внутренний», о казенных крикунах, о светских болтунах-благотворителях, жуликах, греющих руки на горе народном. очерк о том. что стыдно пить не торопясь кофе и долгоязычничать о подвигах, когда на далеких придунайских равнинах и в горах Балканских «мрет поилец-кормилец русской земли», когда «со сцены ни на мгновенье не сходит единственное действующее лицо – смерть».

О войне пишут много и разно, но что-то должен был Гаршин свое сказать, прежде никем не вымолвленное, и сказать по-своему, чтобы всякий, эти его неполные десять страничек прочитавший. вдруг остановился, огляделся, задумался, все сказанное перечувствовал, выстрадал, переболел им, чтобы вот эдак – журнал едва из машины, а «Четыре дня», имя автора – у всех на устах.

Подзаголовок в журнале: «Один из эпизодов войны». И впрямь – один из эпизодов, которого Гаршин оказался свидетелем: рядовой Василий Арсеньев, раненый в обе ноги, был лишь на пятый день найден товарищами в густом кустарнике. Он мучился от боли, жары, голода, пил крохотными глотками воду из фляжки, снятой с лежащего рядом убитого неприятельского солдата, боялся крикнуть, позвать своих, чтобы не попасть в плен. Все это есть и в гаршинском рассказе, но как далеко ушли «Четыре дня» от ужасного и все-таки частного («одного из...») эпизода войны, как углублен, обобщен эпизод при творческом его осмыслении, какой громадный общечеловеческий смысл обрел он в рассказе, и от этого выросли достоверность его и значение!..

В «Отечественных записках» под рассказом помета: «Бела. Август 1877 г.»

Бела – селение неподалеку от места ожесточенных боев; подзаголовок и помета (в пору, когда война не кончена) призваны подчеркнуть документальную точность рассказа, – тем сильнее, оглушительнее размышления над частным фактом: читателя, попривыкшего к трехзначным цифрам убитых и раненых, за утренним чаем – «кофеем» пробегающего невнимательным взглядом газеты с этими цифрами, – будто током!.. А ведь в реляции об эпизоде могло быть всего-то «убитых – 1». В рассказе открывается цена одной-единственной жизни, точнее, бесценность ее. Так и герой рассказа, очнувшись, видит перед собой несколько травинок, муравья, ползущего вниз головою, кусочки сора от прошлогодней травы («Вот весь мой мир»), но чуть позже он незаметно для себя переворачивается, и перед ним мир необъятный: огромное небо и яркие звезды на нем.

Рядовой Арсеньев уступает в рассказе место другому рядовому – Иванову; фамилия (умышленно, конечно) выбрана самая распространенная и оттого неприметная; впрочем, произносится она, видимо, не совсем привычно, с ударением на «а» – Иванов; когда у Гаршина появляется мужик Иванов, писатель это ударением (на «о») отмечает. Со своим героем Гаршин долго не расстанется: пять лет спустя он напишет рассказ «Из воспоминаний рядового Иванова» – там тот же «барин Иванов» (как кличут его остальные солдаты), «господин студент», добровольно вступивший в военную службу. Судьба гаршинского героя не столь обыденна, как судьба мужика Иванова, но по-своему тоже типична: «смирный, добродушный молодой человек, знавший до сих пор только свои книги, да аудиторию, да семью и еще несколько близких людей, думавший через год-два начать иную работу, труд любви и правды», полагавший, что сумеет избежать существующего в мире зла, вдруг встречает это зло лицом к лицу.

Вот он, беспомощный, на маленькой, обросшей кустами поляне; рядом разлагающийся труп убитого им человека. «Я никогда не находился в таком странном положении...» Еще бы! Все, казалось, обдумано, решено, и выбор сделан окончательный, единственно возможный, но, как часто у Гаршина (и в нашей жизни тоже!), в момент предельный, у роковой черты человек начинает осознавать все происходящее иначе, по-новому, мыслит глубоко и беспощадно точно. Война, пределом которой представлялась готовность быть убитым («Я представлял себе только, как я буду подставлять свою грудь под пули»), оборачивается еще и необходимостью убивать. И тогда: «За что я его убил? Чем же он виноват?» И следом: «А чем виноват я, хотя я и убил его?» Миражное поле сражения, где люди подставляют грудь вражеским выстрелам, сменяется реальным образом скелета в мундире. «Это война, – подумал я: – вот ее изображение».

Тотчас в памяти Верещагин – «Апофеоз войны»: пирамида черепов в выжженной солнцем пустыне: созвучие не случайное: тремя годами раньше «Четырех дней» в ломких юношеских стихах Гаршина о потрясшей общество верещагинской выставке – острый спор с теми, кто за ловкими фразами о живописной «технике» укрывал подлинный смысл объявивших войну войне полотен:

Я не увидел в них

эффектного эскизца.

Увидел смерть...

А спустя три года герой «Четырех дней», на страшный скелет глядя и с ужасом угадывая в нем собственное завтра, произносит и свой приговор: «Весь мир проклянешь, что выдумал на страдание людям войну!»

Но вот ведь в чем штука: стоит лишь задуматься – а что если Иванов «Четырех дней», такой, как в конце рассказа, прозревший, будет вновь поставлен перед необходимостью того же выбора? Что тогда – больше не пойдет воевать? И тут-то опять ответ неизбежный: ну, конечно, пойдет, снова сам пойдет на войну, как пошел в первый раз. Здесь все дело в особом устройстве личности: не может отсиживаться в тепле и холе (да еще, подобно иным господам толковать о геройстве, любви к родине и прочих доблестях), когда другие, волею или неволею, идут, и грудь подставляют, и мрут.

Вскоре после смерти Гаршина Чехов напишет рассказ «Припадок» и в нем, по собственному признанию, воздаст ушедшему товарищу «ту дань, какую хотел и умел». Герой рассказа – «молодой человек гаршинской закваски», определит сам Чехов. И объяснит: «Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же особый талант – человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще». Но только ли чутье, только ли способность, как Чехов пишет, «отражать в своей душе чужую боль»? Молодой человек гаршинской закваски, будь то сам писатель или герой его, не просто чужую боль сильно и остро чувствует, не просто незаживающей раной в своей душе носит – он (и сам Гаршин и герой его) непременно желает еще действовать и, если не имеет сил и умения бороться, чтобы боль эту искоренить, то жаждет, чтобы чужая, тем более общая боль-беда и его коснулась; не может чужую, общую боль-беду не разделить: рядом с несчастьем другого ему совестно быть счастливым. Осознание, прозрение – все так; но есть у Гаршина и героев его еще нечто – вот это «не могу не...».

• Страницы:
• 1
• 2
• 3
• следующая

Представьтесь или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.