- Сяду я, - сказал он, - уморил ты меня, право слово уморил, было бы за что спор, а то о деньгах. Тьфу! - сплюнул он.

Корсаков стоял перед ним, улыбаясь. Глаза его пощипывало.

Оба знали, что за калиткой сада поджидает карета, что расставание близко, и каждому по-своему хотелось оттянуть его и не хотелось в том признаться.

- Давеча, - сказал Ломоносов, поглаживая колено, - мы с тобою наперёд загадали, тому вреда нет, - юность далеко залетает, - а я уж, бог весть, доживу ли.

- Дядюшка! Да полно вам!

- В жизни и смерти один бог волен. А хотелось бы, ох как хотелось бы до полной виктории над Фритрихом дожить. Ну, а теперь прости, Христос с тобою.

Он обнял Корсакова, троекратно, как на пасху, поцеловал в губы. Но руки не отпускал.

- Часом меня не будет, Вольтеру не поддавайся, - говорил он тихо, - язык у него что бритва, не углядишь - остатний разум срежет. Мы русские своим умом славны. Из чужестранных философов Жан-Жак Руссо ближе нам, душевное, его держись, а токмо и он зря мудрует: натуру в бога преображает. А натура нам салатик, - он указал на грядки, - огурчики дарит, и ничего в ней сверх того нету. Вот, - сказал Ломоносов, пожёвывая губами, - а за сим прости, племянничек, отпиши коли что, из Берлина про фарфор отпиши, - и, круто повернувшись, зашагал к дому.

• Страницы:
• предыдущая
• 1
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6

Представьтесь или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.