Так и шел весь разговор – неторопливо и спокойно. И не только в речи, но и в движениях хозяев гости заметили явную замедленность.
На Мунция, Владилена и Мэри рассказы фаэтонцев производили такое же впечатление, как и на Волгина, Мельникову, Второва и Крижевского. Одинаково чуждый, одинаково непонятный мир вставал перед ними. Жизнь на Фаэтоне, отношения людей, их быт – все было глубоко отлично, все было иным, чем на Земле.
Глядя на сидевших напротив него фаэтонцев, рассматривая их мощные лбы и огромные глаза, Волгин испытывал почти страх. Какая чудовищная пропасть отделяет его от этих «мыслящих существ», как он привык называть про себя обитателей других миров, какая бездна между их умственным развитием! В сравнении с ними он был едва развившимся существом, только начинающим мыслить. Он не мог понять то, что для них было просто и ясно. А то, что оставалось непонятным, еще неизвестным для фаэтонцев, было вообще недоступно ему.
Когда они вернулись домой, Волгин поделился своими мыслями со Второвым. Тот признался, что сам думал о том же.
– Современные люди, может быть, способны сравняться с фаэтонцами, – сказал он в заключение, – но мы... никогда!
– Но почему же они обратились тогда за помощью к людям Земли.
– Для очистки орбиты? Что ж из этого! В твое время расчищали же землю с помощью примитивных тракторов.
– Ну, это уж слишком!
В минуты раздражения Второе был склонен к преувеличениям, и это хорошо знал Волгин.
Мельникова все же спросила о причинах замедленности жизненных процессов у фаэтонцев. Потом она говорила, что сама была не рада, что задала этот вопрос.
Ей отвечал Эйа. Биология фаэтонцев ушла очень далеко, гораздо дальше того, что мог знать даже Люций. И как ни старался Эйа говорить понятно, его объяснения опирались на знания, неизвестные еще на Земле. Тем более их не знала Мельникова. Она ничего не поняла. Эйа, очевидно, заметил это. Он внезапно прервал свою речь и заговорил о другом:
– Понятия о быстроте мысли и реакций весьма условны. Каждый принимает за норму то, что ему привычно. С этой точки зрения вы кажетесь нам слишком стремительными в поступках и мыслях. Нам даже трудно представить себе, как при такой быстроте может складываться в вашем мозгу законченная логическая цепь. А уж если мы заговорили о логике, то скажу следующее: мы с не меньшим основанием можем предложить вам замедлить темпы вашего мышления и вообще деятельности организма, чем вы нам.
– Я же не говорила ничего подобного, – попыталась возразить Мария Александровна, почувствовав в словах фаэтонца скрытый упрек. Но Эйа, казалось, не обратил внимания на ее реплику.
– Вы живете, – продолжал он, – около двухсот лет. Мы, если принять продолжительность вашего года, вдвое дольше. И наша жизнь так же полна, как и ваша. Вы можете возразить – ведь мы все же возвращаемся к Солнцу. Это сильный довод в споре. Но я попробую доказать вам, что вы не правы. Фаэтонцы сейчас расплачиваются за ошибку, которую допустили их предки, избравшие систему Веги новой родиной. Нам нужно достигнуть, вернее, вернуть то, что мы имели до этого переселения. Но не больше. Если вы думаете, что мы ставим своей целью сравняться с вами по быстроте мысли, то ошибаетесь. Вы не кажетесь нам идеалом. Мы даже думаем, что наша организация лучше приспособлена для жизни. Мы многое потеряли за время жизни у Веги. Люди Земли почти Догнали нас, хотя прежде отставали. Нам жаль потерянного времени, но теперь, когда наша планета возвращается к Солнцу, мы миримся с этим. Так лучше. Будь иначе, не могло бы быть и дружной совместной работы обоих человечеств, которая возможна теперь. Сожалею, что не сумел ответить на ваш чисто биологический вопрос.
Эта речь, которая у земного человека заняла бы минуты три, продолжалась двадцать пять минут.
Мельникова слушала, опустив голову. Она ругала себя за то, что поверила Мунцию, который говорил, что фаэтонцы, конечно, не обидятся. Вышло, что обиделись.
– Извините меня! – сказала она, когда Эйа замолчал. Оба фаэтонца наклонили головы, но ничего не ответили. Вскоре беседа закончилась, и гости распростились с хозяевами. Выйдя на улицу, Мельникова сердито сказала по-русски:
– Никогда себе не прощу этого. Вышло некрасиво, грубо. Он прав, что проучил меня.
– Не переводите! – поспешно сказал Второе Волгину, совершенно забыв, что Мунций прекрасно знает русский язык. – Ты не права, Мария! Мунций нисколько не виноват. Он судил со своей точки зрения. Да и обиделись ли они? Это очень сомнительно. Трудно судить, когда говорит человек, мыслящий иначе, чем мы. Высокая культура исключает мелочную обидчивость. Эйа просто высказал свое мнение.
– Бросьте! – Мельникова досадливо махнула рукой. – Неужели вы верите тому, что говорите? Они обиделись, это было совершенно очевидно.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.