Поистине счастливые годы  в многострадальной жизни Осипа Эмильевича. Молодой поэтический задор и жизненная энергия переполняли его.  Корней Чуковский вспоминал, как  «вышли с ним и другими друзьями в предосеннюю пору на пустынный куоккальский пляж. (Мандельштам с марта про октябрь жил тогда в Финляндии).  День был мрачный и ветреный. И вдруг Осип Эмильевич молча сбросил с себя легкую одежду и… быстро поплыл по направлению к Кронштадту. Плыл он саженками, его сильные руки… ритмично взлетали над водой против ветра… Мы подошли к Мандельштаму, едва только он воротился. Я хотел принести ему полотенце и теплую куртку (дом был в двух шагах), но Мандельштам, не сказав ни слова, стал бегать по холодному пляжу так быстро, что нельзя было не залюбоваться его здоровьем и молодостью. Бегал он долго – без  устали. И оделся лишь после того, как обсушил и согрел свое крепкое тело».

К осени 1911-го Николай Гумилев и Сергей Городецкий создали поэтический кружок, объединивший молодых подающих надежды стихотворцев, – «Цех поэтов», и вскоре Мандельштам сделался там «первой скрипкой». «Цех» придал ему уверенности в себе. Вместе с новыми «цеховыми» товарищами – старшим, блистательным литературным переводчиком М.Лозинским, и младшим, эпигонствующим Г.Ивановым, он активно участвовал в сочинении шуточной «Антологии античной глупости» и всевозможных юмористических буриме. Некоторые из подобных экспромтов создавались в петербургском артистическом кабаре «Бродячая собака», открывшемся в новогоднюю ночь 1912 года. Его неповторимую атмосферу Мандельштам описал в позднейшем очерке «Гротеск». Будучи одним из завсегдатаев, он однажды поссорился в «Бродячей собаке» с Велимиром Хлебниковым, и это едва не привело к их дуэли.

 В марте 1912 года Гумилев и Городецкий решили объявить о литературном направлении, якобы идущем на смену символизму. Они назвали его   акмеизм («адамизм» - от греч. – «пик, максимум, цветущая пора»). Декларируемому мистицизму и туманности символизма акмеисты противопоставляли чувственное восприятие окружающего мира, возврат слову его изначального, а не символического смысла и точность, предметность тематики.  Младшая школа бросала вызов, возможно, последнему, как высказалась  спустя 50 лет  Ахматова, «великому направлению» в поэзии и вообще в искусстве. Они, конечно, были несоизмеримы, что хорошо понимали сами участники возникшего объединения. Запальчивости им это понимание, однако, не убавило.

 Мандельштам согласился примкнуть к новому направлению не сразу, а после некоторых колебаний и раздумий, в октябре 1912 года. Поэтому его имя в акмеистическом манифесте, который написал питавший к нему личную неприязнь Городецкий, ни разу не упоминается рядом с именами пяти остальных акмеистов – Ахматовой, Гумилева, Городецкого, Зенкевича, Нарбута. В истории же их осталось только трое.

Акмеисты фактически задавали тон в «Бродячей собаке», куда игравшие для посетителей кабаре роль петербургской богемы литераторы съезжались после полуночи и разъезжались под утро. Ю.Анненков описывает в воспоминаниях, как «вплывала в зал затянутая в черный шелк Ахматова» и как, «не пропуская взглядом ни одной красивой женщины», уходя, «пятился в длинном сюртуке» между столиками  Гумилев.

Поэтические поиски Мандельштама в тот бурный,  насыщенный период шли разными путями. Относя акмеизм к новаторским течениям в литературе, он, тем не менее, резко дистанцировался от футуристов во главе с Маяковским. Мандельштам отрицал псевдоновизну того новаторства, которое, в конечном счете, всегда оказывается лишь новизной формы и не затрагивает взаимосвязи единичного момента и потока времени, отдельной личности и сообщества людей. Его взгляд устремлялся в будущее: «Читателя найду в потомстве я». И – возвращался к немеркнущему прошлому, без которого нет ни настоящего, ни будущего: «Бессоница. Гомер. Тугие паруса…» А в конце – «И море, и Гомер – все движется любовью…»

Дебютной книжке стихов, вышедшей в 1913 году, Мандельштам дал «архитектурное» название «Камень». «Кружевом камень будь. \И паутиной стань: \Неба пустую грудь \Тонкой иглою рань!» В природе, как и в архитектуре, автор, будучи акмеистом, хотел видеть «тайный» план Архитектора-Создателя. 23 стихотворения на тридцати страницах первого издания «Камня» сцеплены между собой ключевым смыслом, подобно плетению каменного кружева в декоративном убранстве собора. О «кружевной композиции» сборника писал в своей рецензии на книгу Н.Гумилев.

Первый «Камень» поэт выпустил за свой счет, тиражом 600 экземпляров. Деньги на издание дал отец. Автор-дебютант очень волновался, забирая с братом Евгением из типографии две пачки книг, чтобы сдать их на комиссию в книжный магазин. Старик наборщик сказал ему, прощаясь: «Молодой человек, поверьте моему слову, вы будете писать все лучше и лучше». Тираж понемногу расходился, критика встретила сборник благосклонно. Талант  Мандельштама получил признание в кругу именитых собратьев по перу.

В счастливые предреволюционные годы он сблизился  с литературно-артистической богемой, заводил новые знакомства, романтические связи. Ахматова, которая взяла на себя обязанность составить «донжуанский список» Мандельштама, называла его первым серьезным увлечением художницу Анну Зельманову-Чудовскую. Стихи в тот период рождались  у входящего в моду поэта непрерывно. И какие стихи! Однако любовная лирика почти не встречалась, он еще не научился писать о любви, в чем сам смущенно признавался.

Когда в июле 1914 года Германия объявила войну России, вслед за Гумилевым Мандельштам тоже рвался на фронт, но не подлежал призыву из-за сердечной астении. Тогда он поехал в Варшаву и по протекции участника «Цеха поэтов» Д.Кузмина-Караваева, назначенного уполномоченным санитарного поезда,  попытался получить там место санитара, в чем ему было отказано. Есть некоторые сведения, что, отчаявшись, Мандельштам предпринял в Варшаве неудачную попытку самоубийства. Вернувшись в Петербург, он до конца войны сотрудничал в Союзе городов – либеральной организации помощи Действующей армии.

 С сестрами Анастасией и Мариной Цветаевыми Осип познакомился летом 1915 года в гостеприимном коктебельском доме Максимилиана Волошина, пока сам хозяин находился в Париже. Мандельштам любил и ценил стихи Цветаевой. Однако особой теплоты между ними тогда не возникло. В начале января следующего года они вновь встретились в Петербурге, и эта встреча послужила прологом их бурной, хоть и недолгой любви.  Марине Ивановне поэт подарил 2-е издание «Камня» с дарственной надписью: «Марине Цветаевой – камень – памятка». А 20 января он впервые приехал в Москву, которую ему «подарила» Цветаева. «Из рук моих – нерукотворный град \Прими, мой странный, мой прекрасный брат». Мандельштам ответил: «На розвальнях, уложенных соломой, \Едва прикрытые рогожей роковой,\ От Воробьевых гор до церковки знакомой \Мы ехали огромною Москвой».

До июня 1916 года поэт наведывался в Москву регулярно и носил на пальце подаренный  ему любимой серебряный перстень с печаткой – Адам и Ева под древом познания. В первых числах июня в подмосковном Александрове произошел разрыв с Цветаевой, печально  отозвавшийся в его стихах:

Нам остается только имя:

Чудесный звук, на долгий срок.

Прими ж ладонями моими

Пересыпаемый песок.

Он скрылся с братом Александром в Коктебеле у Волошина, где в то лето проживали еще не написавший своих лучших вещей Ходасевич, неприязненно отзывавшийся о Мандельштаме, и будущая героиня мандельштамовской лирики Ольга Ваксель, дочь композитора Ю.Львова. А в двадцатых числах июля пришла телеграмма от отца с сообщением о тяжком инсульте, поразившем  Флору Осиповну. Старшие сыновья едва успели на похороны. Впечатления от погребения матери легли в основу загадочного стихотворения «Эта ночь непоправима…» По свидетельству брата Евгения, со смертью матери начался распад их семьи.

Новый 1917 год Осип Эмильевич встретил у Каблукова, успев пережить еще одну влюбленность. На сей раз в грузинскую княжну Саломею Андроникашвили (Андроникову). «Нервная, очень подвижная, она все делала красиво…». Мандельштам посвятил ей несколько стихотворений, в том числе – знаменитую «Соломинку».

Февральская революция застала поэта в Петрограде. От Временного правительства его воротило, спустя десять лет в повести «Египетская марка» он назовет его «лимонадным», а государство – уснувшим, «как окунь».

В мае Мандельштам, по сложившейся уже традиции, уехал в Крым. Уехал, влюбленный, еще не ведая, что прежняя  его жизнь кончилась, и что в «грядущей мгле» ему «назначены» нищенские скитания, муки и смерть.

• Страницы:
• предыдущая
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• следующая

Представьтесь или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.