Вскоре мы услышали шум мотора: это навстречу нам мчался на «Казанке» начальник охотбазы. В его моторку мы перегрузились с превеликим удовольствием.
К базе подойти не удалось из-за прибившегося к берегу льда. Мы высадились в стороне, против деревни Бежицы, и двинулись вверх по горбатому берегу, по его жидкой грязи, по жирной пашне, вязкой, как болото, через топкие ручьи, на, казалось, все отдаляющийся огонек охотничьего домика. И небо сперва стеклянно зеленело, потом пасмурно притемнилось и, наконец, усеялось нездоровой сыпью мелких звезд. Идти становилось все тяжелее, у меня прихватывало сердце.
Переночевав на базе – Михайловские горы называется место, – мы отправились на моторке к месту назначения. Это лесной кордон в тридцати километрах от Михайловских гор. Плыли долго, мотор «Москвич» тянет хорошо, если в лодке не больше двух-трех человек, а нас было пятеро. Снова шли мимо затопленных кустов, рощ, сараюшек, риг. Разлив широченный, а мы словно пробирались по узкому, извилистому коридору. Но так оно и было: мы все время держались русла узенькой Мологи, а когда теряли его, то тут же садились на мель.
Много уток, Куликовых и всяких других птиц. День пасмурный, с прояснениями. На полпути зашли в Еськово за горючим. Здесь филиал охотбазы. На берегу мужики конопатили лодку, ловко и точно вбивая паклю в пазы деревянной лопаточкой. На костре медленно плавятся, превращаясь в жгуче-черное варево, комья смолы.
Гусь потоптал гусыню и оповестил о своей победе громким криком и всхлопами крыльев. Затем повторил салют, только еще громче и восторженнее. Вот так и должен происходить животворный акт любви, пусть гремят золотые трубы на всю вселенную.
Затем мы отправились дальше и часа через два зашли в тихую заводь, где стояли готовые к утону узкие, длинные плоты. В глубине берега на площадке, отвоеванной у леса, виднелись постройки лесника.
Когда мы вошли в дом, плотовщики как раз кончали обедать. Стол был завален грудами рыбьих костей, мослами, корками хлеба, огуречной мякотью. Уважительно попрощавшись с хозяевами, плотовщики нахлобучили шапки, подтянули ремни и двинулись в путь.
Семью составляли красивые, малого росточка люди: муж, жена, Мать жены, далеко не старая, легкая в движениях, семилетняя девочка и полугора-годовик. Они были похожи на последних представителей какого-то вымершего племени. Низенькие, стройные, с маленькими руками и ногами, золотоволосые, с нежной, чуть заветренной на щеках кожей, голубоглазые, с тихими, мелодичными голосами. Позже, за столом, хозяйка стала жаловаться на медведей, ужасно докучавших им прошлым летом. Повадились они на огород ходить, даже тропку проложили.
– Кажное утро, – обиженным голосом рассказывала хозяйка, – прутся гуськом, дьяволы косолапые. Нахально так идут, будто знают, что их стрелить нельзя. Пасечка у нас была – разорили, мед сожрали. Овса мы немного посеяли – сожрали, просо – сожрали, ну, никакого сладу нет. Я раз не выдержала, схватила палку и давай медведя по заднице лупить. Да разве его, черта гладкого, проймешь? Оглянулся, носом дернул да пошел вразвалочку со двора...
Живут одиноко, с сообщением плохо. Разлив длится до июня месяца, а в апреле – мае опасно плавать, того гляди льдинами затрет, ближе к июлю легко на мель сесть, а пешим строем – в топь забраться, откуда и не выберешься. Снабжения почти никакого, живут огородом, садиком и дарами леса. Но на это не жалуются, да и вообще не жалуются, разве что на медведей, так ведь в шутку. Какое-то не сознающее себя мужество, любовь друг к другу, открытая приязнь к окружающим, ко всему сущему делают их жизнь легкой, даже радостной. И стыдно мне стало за наше городское ворчание, нытье, приметливость к досадным мелочам. Вот так-то надо жить!..
Днем весна вдруг повернула на зиму. Солнце стало луной за быстро бегущими облаками: идеально круглым, из желта-зеленым, блестящим, но неослепляющим диском. Затем начался снегопад. Снежинки сыпались густо и вяло – большие, влажные, подтаивающие на лету. Потом ударил холодный, жесткий ветер. Снежинки подсушились и стали больно жалить лицо.
А утром снег под деревьями был мокрым и напоминал постный сахар. Меня это обрадовало. В детстве я обожал постный сахар... С ветвей снег обтаивал, и сугробы были словно в оспенных знаках. Я думал: конец охоте. Ничуть не бывало. К вечеру вернулась весна, вмиг уничтожив все следы зимней атаки, вновь закозыряли утки и потянули, хоркая, по просекам вальдшнепы с древними, угрюмыми лицами.
Сегодня в шесть утра пошел в лес. Совершил обычный круг: от высоковольтной линии к водокачке, затем через поле, лесом и снова на широкую просеку высоковольтной. Погода была хмурая, изредка падали крупные одинокие капли. Синие просветы появились, лишь когда я подходил к дому. Но было тепло, а часов с восьми даже жарко. Видел отдыхающее после утренней дойки стадо. Оно лежало в сумеречном березняке, неправдоподобное, даже пугающе тихое; овцы прижимались к коровам, продолжавшим и в дреме пережевывать свою жвачку. Пастух варил кулеш возле ручья, протекающего по дну балки. Вкусный дым просачивался сквозь орешник, и я сперва увидел этот дым, а много спустя обнаружил тихое, доброе стадо. Поодаль бродил расседланный конь и пощипывал траву.
Пели соловьи, но третьим составом, ученики, что ли? Настоящего боя у них не получалось. И все равно они украшали утро...
Я шел лугами, старым, густейшее и высоченнейшим клеверищем, и промок почти до пояса. Еще не истек май, а уже все расцвело на диво, листва деревьев приобрела, зрелый летний вид, и подберезовики появились, чего у нас сроду в эту пору не бывало, давно отцвели яблони, отцветает сирень. А вот зверья никакого не встретил, не то что вчера, когда в конце просеки мелькнул замшевый лосенок, а перед самым моим носом дорогу перешел большой серый заяц, с желтинкой в пахах, и, присев на задние лапы, долго выглядывал что-то впереди, не чуя меня, замершего за кустом. Вспугнутый – опять же не мною, – заяц повернулся и шмыгнул в кусты.
Напротив моей комнаты к березе прибита скворечня. Время от времени в круглом окошечке появляется головка скворца, затем его шейка, часть туловища, и вдруг, как спущенный с тетивы, он несется прямо в мое окно. Кажется, еще немного, и он врежется в стекло, но в последний миг он делает крутой вираж: и проносится мимо окна за угол дома. Сейчас он пролетел так с кусочком хлеба в клюве и обронил этот кусочек. Зачем он вынес корм из гнезда?..
Вечером опять наблюдал несущегося прямо на мое окно скворца и понял закономерность его полета. Деревья и электрические провода оставляют ему для полета лишь этот узкий, с крутым поворотом коридор...
С утра работал, а в полдень пошел гулять. Было солнечно и ветрено. Я шел по просеке параллельно высоковольтной. Вокруг густой, душистый лес. Воздух кишел мухами и какими-то нежалящими, слабыми комарами. Орала кукушка, скрипели и носились над просекой дрозды, крупные, но еще не отъевшиеся после прилета из дальних стран. Я шел по заросшей колее и был счастлив, как и всегда в лесу, когда один.
Потом я оказался на широкой проселочной дороге, толсто накрытой мягкой розоватой пылью. Ветер подымал пыль и дымком гнал на озимую рожь. Вдалеке на взгорбке пыль клубилась гуще и пышнее, и раз из розоватого облака выпорхнула стайка грачей и опустилась на край поля. Я стоял и думал: почему так смертно любишь все это – дорогу, пыль, грачей, зеленую траву, которая станет ржаным хлебом?
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Размышления о рукописи М. К. Луконина
Роман