Больше уже никто не произносит ни слова. Я даже стараюсь не дышать, притворяясь, будто сплю. А то Зоська опять может привязаться.
После такого разговора мне всегда становится грустно. Во мне поднимается обида на девчат, и я даю себе слово не рассказывать больше им о своих сердечных делах.
А утром Зоська сама первая заводит со мной разговор, сама наливает мне чай, намазывает булку маслом и разрешает, если я действительно пойду когда - нибудь с комсоргом в театр, надеть ее модный спортивный костюм с тремя замками - кмолниями» на курточке.
Я пытаюсь отвечать как можно сдержаннее и замечаю, между прочим, что в спортивных куртках, на сколько бы замков они ни застегивались, в театр идти неприлично. Налитый Зоськой чай пью нехотя и оставляю недопитым... Но когда Зоська за пять минут до начала лекции начинает рыться в тумбочке и не находит там своих тетрадей, мне становится ее жаль. Я бросаюсь по очереди ко всем другим тумбочкам, переворачиваю в них все вверх дном и обязательно нахожу Зоськины вещи. На то, чтобы отчитать ее за неаккуратность, уже не остается времени. Мы бежим через двор в учебный корпус и с улицы слышим заливистый нетерпеливый звонок.
Рита и Валентина давно в аудитории. Они уходят вдвоем, не дожидаясь нас, и всякий раз, когда мы опаздываем, возмущенно шепчутся и бросают на нас уничтожающие взгляды.
Так мы и живем. Вернее, так мы жили прежде, до нынешней осени. В сентябре, в первые дни занятий, у нас произошло вот что.
Утром, когда мы с Зоськой еще пили чай, а Валентина и Рита уже собирались идти в институт, в дверь громко и настойчиво постучали. Рита открыла, вышла в коридор и тут же весело крикнула:
- Валентина, пляши! Телеграмма - Валентина вышла в коридор и вернулась сияющая. Положила на ближайшую к двери кровать книги, спокойно раскрыла телеграмму и внезапно переменилась в лице. Потом испуганно взглянула на нас и, как была, без книг, без шапки, выбежала на улицу.
Мы растерялись. А когда выбежали следом, Валентины во дворе уже не было. На лекциях в этот день ее не было тоже.
Валентина вернулась домой ровно в двенадцать и, не взглянув на нас, сразу же выключила радио и погасила свет. Пальто сняла в темноте, на ощупь прошла к своей кровати, разделась и, не проронив ни слова, легла. Мы тоже промолчали и уснули на этот раз, так и не поговорив о любви.
Утром Рига напрямик спросила Валентину:
- Что в телеграмме?
Валентина долго молчала, и мне представились в это время самые ужасные картины. Тяжело заболела мама... Попал под трамвай ее младший шустрый братишка... Умер Борис!... При этой мысли я ощутила вдруг такой холод, что схватила со спинки стула Зоськин шерстяной платок и закутала в него плечи.
Валентина молчала, а Рита с мольбой в голосе упрашивала ее:
- Скажи, не скрывай от нас... Может, помочь сумеем.
- От кого... телеграмма? - вставила осторожно Зоська.
Валентина вздрогнула и опустила глаза.
- От Бориса...
Мне стало еще холоднее.
- Ну? - чуть слышно проговорила Рита. Валентина с трудом подняла голову и так же, с трудом, улыбнулась.
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Продолжение. См. «Смену» №№ 19, 20, 21