«Сюда бы пулеметик, — подумал Иван, — можно было бы дров наломать».
Окончив осмотр, он занялся делом — вынул и стал налаживать самодельную мину. «Самоделки» были страстью Ивана. Еще в партизанском отряде он без конца мастерил их и достиг в этом занятии выдающихся результатов. Его тяжелые руки, которыми он без содрогания перерезал горло немецким часовым, оказались как бы специально созданными для возни с проводками и взрывателями. Через эти руки прошли тысячи мин, гранат и снарядов, и ни один взрыватель в них не сработал преждевременно.
Установив мину, Иван выбрал местечко посуше и лег, положив рядом автомат и две «лимонки». — на всякий случай. Несколько минут он ворочался в траве, устраиваясь поудобнее, и наконец угомонился. И сразу же до смерти захотел курить. Чтобы как-то отвлечься от мысли о куреве, Иван достал самодельный наборный мундштук и по старой партизанской привычке принялся грызть горьковатый, пахнущий табаком черенок. Конечно, если бы не святой закон разведчиков — не курить на задании, — он бы высосал втихую махорочный «гвоздик», тем более что в такой глуши и под таким дождем ни один самый чуткий нос не унюхал бы дыма. Но уговор, как говорят, дороже денег, и Иван стойко переносил муки табачного голода.
Гораздо больше его не устраивало само задание. Подумаешь, заминировать мост! Он не считал это за большой труд и с горячностью молодости завидовал Калинушкину и Шергину. У тех действительно было дело.
Еще днем, когда они наблюдали за танкером, Иван в глубине души надеялся, что взрывать пушки пошлют его. Он уже представлял, как лезет на борт, как снимает часового и закладывает заряды. Но командир рассудил по-своему. Послал Калинушкина и Власа. Ребята, конечно, что надо, кому хочешь рога свернут. Но с пушками лучше управился бы он. С плотиной — дело другое. Тут, как ни крути, а Мунко никем не заменишь. Вылитый самурай.
Иван вспомнил кислую физиономию ненца, когда тот, наряженный, предстал перед разведчиками, и тихо рассмеялся. Картина!
Но командир рисковал. А если бы тот фрукт не вернулся? Сливай воду — их взяли бы голыми руками. Ну, не совсем, конечно, голыми, кое-кого и они бы уговорили, не маленькие. Но ведь вернулся! И с Мунко поехал. Может, там и продаст? Нет, не продаст. По морде видно. За брата мстит. Командир сразу все понял. А они, как бараны, упирались. Командиру бы орден за это. Получит, дай только вернуться. И им что-нибудь обломится, по «Звездочке» — это уж как пить дать.
Иван подумал о «Звездочке» не случайно. Была у него такая «хитрая» примета — желать одного, а говорить о другом. Этим он как бы приманивал к себе удачу, убеждал себя в том, что сбудется то, о чем помалкиваешь.
Ему, например, хотелось иметь медаль «За отвагу». Была у него и «Звёздочка», и «Знамя» было, а «За отвагу» не было. Не представляли Ивана к этой почетной медали. Один раз даже к «Славе» представили, да не утвердил какой-то штабист наверху. Командир жалобу писал, а потом его ранило. Так и накрылась «Слава». И даже медалью не заменили.
Передумав о том, о сем, Иван начал томиться. Ни одного постороннего звука не слышалось вокруг, ни единой живой души не ощущалось возле.
Шумело под обрывом море, сыпал и сыпал дождь.
И вдруг грянули автоматы.
Обратившись в ту сторону, где над морем, как следы метеоров, метались и гасли на лету огненно-белые трассы. Рында пытался представить себе ход так неожиданно начавшегося боя.
Еще минуту назад ничто не предвещало его; теперь же боевые звуки становились все громче и ожесточеннее, все беспощадней и сильней; и эта беспощадность, это непрерывное нарастание огня не могли продолжаться вечно. Они требовали исхода, и этим исходом могла стать только гибель Калинушкина и Шергина. Что могли сделать двое, пусть сильных и отважных людей, против сорока или пятидесяти солдат, поднятых среди ночи, преодолевавших сейчас страх и растерянность и потому злых и одержимых жаждой расплаты?
Но сердце Ивана, ожесточившееся в войне, испепеленное огнем бесчисленных страданий и потерь, восставало против гибели близких и дорогих ему людей, и он с надеждой вслушивался в шум и грохотанье схватки.
Треск и гул в океане достигли той силы, по которой можно было определить, что развязка приближается. Затем и гул и треск смолкли, и сердце Ивана сжалось от безысходной тоски. Он не знал, что в эти минуты Калинушкин переползает на другую позицию, а почти теряющий сознание, окровавленный Шергин спускается по трапу в теснины артиллерийского погреба.
Теперь время не тянулось — летело. Тьма уступала место предрассветным сумеркам. Светлые полосы тут и там засветились на небе, и стали видны пунктирные струи отвесно падающего дождя.
Остров ожил. Смутный гул, словно гул начинающегося землетрясения, зародился в его недрах, вырываясь и выплескиваясь наружу в дальних и ближних концах молчавшего дотоле массива. То был гул спешно передвигавшихся людских масс, разбуженных выстрелами и занимавших теперь свои места в капонирах, в траншеях, у амбразур.
Неподалеку коротко и зло ударил автомат. Рында замер, боясь услышать продолжение. Он еще надеялся, что эта очередь была случайной, но через секунду надежды покинули его: автомат заработал как заведенный, к нему присоединился другой, и отзвуки новой схватки коснулись обостренного слуха разведчика.
Сомнений не оставалось: бой вели Баландин и Одинцов. И тогда Рында поднялся. Бесполезный и никому не нужный мост, у которого он провел в бездействии столько часов, был ненавистен ему. И, яростно погрозив его ослизлым сваям и бревнам, Иван ринулся туда, где, перебивая друг друга, строчили и.строчили автоматы.
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.