Эти снимки не заменят вам Ленинградского мюзик-холла. Просто для тех, кто видел его программы, фотографии напомнят, а для тех, кто не видел, создадут самое беглое, самое приблизительное впечатление. У нас есть любители судить о книгах по инсценировкам и экранизациям, а о спектаклях — по рецензиям и фотоснимкам. Между тем по рецензиям и фотоснимкам надо судить прежде всего о них самих, рецензиях и снимках (а также отчасти о рецензентах и фотографах), а о спектаклях получать лишь первоначальное представление, оставив место и время для личного знакомства и собственного суждения. А то будет путаница и скука.

Сейчас, когда я это пишу, Ленинградский мюзик-холл выступает в Бразилии — это доказывает, что он хорош, плохой бы не послали так далеко. Сам я живу в Москве и этой его программы не видел, а видел первую: «Нет тебя прекраснее» (слова обращены, разумеется, к Ленинграду). Из той программы запомнилось не так уж много — развлекательное искусство не рассчитано на то, чтобы создать вечные ценности и глубоко запасть в душу, но сохранилось общее ощущение «мюзикхолльности». С него и начнем.

Каждый легко опознает в «мюзик» — музыку, а в «холле» — холл, зал. В таком зале можно давать хоть симфонические концерты. Но такого зала нет, а мюзик-холлом называют разнообразные музыкально-танцевальные представления легкого жанра — то, что в целом мы именуем эстрадой. В наше время такие же представления можно называть «большой эстрадной программой», или «обозрением», «ревю», «варьете» или еще десятью разными способами. Все это давно смешалось, слилось, расслоилось, перепуталось и никого всерьез не занимает, поскольку восходит к каким-то смутным парижско-венским воспоминаниям «мирного времени» (это значит — до первой мировой войны), к пышным «дивам» и легкомысленным «красоткам кабаре», к страусовым перьям, цилиндрам, тросточкам и моноклям, к ценностям ресторанного и парфюмерного порядка, развлечению тупых, откормленных буржуев. Когда же этот мир рухнул (а он рухнул не только в странах, где произошли социальные перевороты, но и там, где революций не было: их не было в странах, но они пробушевали в сознании и в искусстве), осталась груда слов, или ни для чего не пригодных, или пригодных для чего угодно. В качестве литературы по этому вопросу могу порекомендовать роман Фейхтвангера «Успех» — страницы про увеселительное заведение «Пудреница» и про обозрение «Выше некуда», которое задумано талантливым и едким писателем как злая сатира, а в ходе репетиций становится «обычным обозрением тех лет — бессмысленной выставкой мишуры, сверкающих тканей, обнаженных тел».

Но ведь захотел же талантливый и едкий писатель впутаться в это развлекательно-буржуйское предприятие. А почему! А потому, что и названия эти ни о чем не говорят, и самый жанр никаких твердых правил и ограничений не имеет. В том же романе «Успех» выведен суровый, рационально мыслящий марксист, инженер Каспар Прекль, сочиняющий песни-баллады и поющий их под собственный аккомпанемент на банджо. Фейхтвангер представил в этом образе своего друга Бертольда Брехта ,а самого себя отчасти в виде писателя, сочинившего обозрение). И вот ныне мы видим: а) расцвет жанра политической песни, б) влияние Брехта не только на театр, но и на музыкально-танцевальную эстраду. Можете назвать это новыми веяниями в мюзик-холле.

В Москве, на площади Маяковского, если встать лицом к памятнику Маяковского, то слева, рядом с Концертным залом имени Чайковского, будет модерный фасад Московского театра сатиры. До перестройки здесь был зал, который использовался в разное время по-разному, в 20-х годах он назывался «Второй Московский госцирккино» (сеанс состоял из одного кинофильма и нескольких цирковых номеров; аккомпанировал тому и другому «пианист-иллюстратор» Валентин Кручинин, впоследствии известный советский композитор-песенник).

В этом зале возник некогда еще один мюзик-холл—представление, сочиненное Демьяном Бедным и поставленное Федором Кавериным: «Как 14-я дивизия в рай шла». Имя автора само говорит о содержании спектакля — это была лихая «агитка», антивоенная, антирелигиозная; подробных описаний спектакля я не встречал, но и без описаний ясно, что от старого мюзик-холла здесь осталось только название (то есть была предпринята попытка «советизировать», как тогда говорили, некое театрально-эстрадное предприятие, оставшееся от проклятого прошлого и обслуживавшее нэпманов и прочих обывателей), и вместо соблазнительных «герлс» перед публикой дефилировали русские мужики в солдатских шинелях — окопный народ с германского фронта. Обыватели, конечно, от такого мюзик-холла воротили нос, но и советская общественность отнеслась к этой перестройке иронически. Ильф и Петров смешно описывают, как тридцати мюзикхолльным девушкам выдали «чаплинские чоботы» и широченные брюки, замаскировав таким образом «волшебную линию ноги», и теперь во время танца со сцены доносятся сдавленные рыдания, а публика думает, что рыдания — это «штучки» Касьяна Голейзовского, «нюансы и взлеты». Но нет, пишут сатирики, это были штучки вовсе не Голейзовского...

Однако смех смехом, а вот мы в дополнение к Брехту получили еще одно имя, в некотором роде не менее значительное — Касьяна Ярославича Голейзовского, выдающегося балетмейстера, создавшего свои первые хореографические миниатюры еще до революции, а в последние десять лет пережившего вторую молодость и новый взлет славы — и в большом балете и в области эстрадного танца. Что бы он ни делал, и, в частности, что бы он ни де; ал в мюзик-холле (балетный словарь) Суриц, очень строгий и лаконичный, фиксирующий только самое существенное, отмечает среди постановок Голейзовского: «эстрады ,интермедии и сюиты и сюиты в мюзик-холле: танцы «герлс», «Испанские танцы», «Эксцентрические танцы» — композитор И. Дунаевский — и др.»), это всегда было оригинальным творчеством, раскрытием собственного художественного мира.

Поэтому, не вдаваясь глубже в историю, можно наскоро сформулировать два ненаучных определения «мюзикхолльности»: во-первых это туманная и в общем малопочтенная традиция «мишуры и сверкающих тканей», которую за давностью лет можно объединять с традициями «кафешантанной» и «кабаретной» (разница в масштабах зрелища: мюзик-холл — это нечто «развернутое», кабаре — нечто «интимное»), а во-вторых, сфера приложения новаторских поисков и всевозможных быстрых, «короткометражных» экспериментов. В первую очередь музыкальных и танцевальных, но в какой-то степени и литературно-драматических, с прицелом на злободневность и остроту.

Любители нового театрально-музыкального жанра, пришедшего на смену оперетте — мюзикла («Вест-Сайдская история», «Оливер», «Моя прекрасная леди», «Целуй меня, Кэт» и т. д.— советские опыты в этом жанре, даже удачные, не получили пока такой известности: «Недоросль» идет только в Саратове, «Темп» — только в Московском театре сатиры, «Бременские музыканты» — только в Ермоловском),— эти любители знают по пластинкам, радиопередачам и рассказам в прессе сатирический спектакль демократического лондонского театра «Уоркшоп» под названием «Ах, эта милая война». Это именно спектакль, мюзикл, нечто цельное и драматургически законченное. Между тем «сквозного действия» там нет, а есть монтаж песенок эпохи первой мировой войны и песенок, сочиненных о второй мировой войне. Актеры выходят в костюмах традиционного театрального персонажа Пьеро (черное платье с большими белыми помпонами) и по ходу представления какой-нибудь деталью — каской, надетой на голову, ружьем, взятым в руки,— дают понять, кто они сейчас такие. Так что же я хочу сказать об этом спектакле! Что не только весь его склад «мюзикхолльный», но что все это есть прямое продолжение того странного мюзик-холла, который был устроен однажды на Большой Садовой по сценарию Демьяна Бедного: «Как 14-я дивизия в рай шла». Лондонская «Милая война» — это такая же антивоенная «агитка», а в эпизоде «Рождество в окопах» — и антирелигиозная.

Наша эстрада пока еще присматривается к некоторым новым возможностям, открытым появлением новых жанров и модернизацией старых. Вот старейший эстрадный куплетист Илья Набатов пишет в «Известиях», что пора бы ставить на эстраде политические обозрения. Возможно, он имеет в виду не то же, что я, но и я скажу: надо. На эстраде скопилось много таких «надо», которых все нет.

Но вот снова появился после длительного перерыва мюзик-холл. В Москве, Ленинграде, Киеве, где-то промелькнул и чей-то четвертый — забыл, чей. То немногое, что я видел у москвичей и ленинградцев, дает, как сказано выше, ощущение «мюзикхолльности», и это, конечно, немалое достижение: ведь сколько мы видели «эстрадных представлений» и «обозрений», которые ничего не представляют и не обозревают, а просто кое-как обрамляют обычную сборную программу. Но «мюзикхолльность» эта не «вторая», связанная с новаторскими экспериментами и поисками политической и художественной злободневности, а «первая» |я предупреждал, что определения мои ненаучны, тан что не придирайтесь), восходящая к потерянной традиции, к «мишуре».

Жаль, конечно. Однако иначе и быть не могло. Второе должно, очевидно, идти после первого, а первое было забыто, и раньше всяких новаций следовало его вспомнить.

Вспомнили. Основу нашего мюзик-холла снова составляет женский балетный ансамбль, те самые традиционные «герлс», на которых когда-то ополчились высмеянные Ильфом и Петровым ханжи. На их фоне (на фоне танцующих девушек, а не ханжей) представляются разные номера. Заканчивать по традиции должна какая-нибудь прославленная звезда, «этуаль», но звезды, как известно, в небе, а мы живем на земле: наши знаменитости выступают с собственными сольными концертами, и мюзик-холл должен обходиться артистами рангом пониже (но, разумеется, не талантом поменьше; талант и знаменитость — это же не одно и то же), подавая их, однако, на «звездном» уровне. Когда я смотрел первую программу ленинградцев, в финале пела весьма одаренная молодая певица, вполне годившаяся в «звезды», но подать ее с традиционным блеском режиссура тогда не сумела; теперь, возможно, этот пробел восполнен. Вообще же тут, в «проблеме блеска», мюзик-холл еще до всяких экспериментов столкнулся с одной непредвиденной трудностью. Блеск не получается. Прошло его время. Желание возродить «мишуру» (слово это не ругательное: елочные игрушки тоже «мишура») не имеет опоры в стиле эпохи и подрывается современными вкусами. Удается сделать отчужденную имитацию блеска, намек на роскошь, стилизацию шика, и только. Подлинности, первичности уже нет. Ни в каком искусстве, ни в каком жанре не задается один и единственно возможный тон. Как он не может быть предписан раз навсегда никакому человеку. Живое искусство, как и живой человек, приглядывается к окружающему, прислушивается к себе самому, ищет и соображает. Если мюзик-холл — это самостоятельный вид эстрадного театра, он будет развиваться по своим внутренним законам и потребностям по мере притока туда новых талантов. Если же мюзик-холл — декоративно-танцевальная рамка для показа самостоятельно существующих номеров, то его будущее и зависит от этих номеров, то есть от состояния нашей эстрады в целом. В обоих случаях, как говорят в спорте, победит сильнейший.

...А читатель смотрит на снимки и думает: ну, чего тут мудрить! Милые девушки танцуют, красивые декорации блистают, легкие песни, легкая музыка, легкая фантазия постановщиков; кому какое дело, как это было раньше и куда пойдет в дальнейшем, если сейчас у меня от этого хорошее настроение, да вот, говорят, и у бразильцев тоже...

Такое рассуждение справедливо. Но, дорогой читатель, меняешься и ты, и это иногда со стороны заметнее, чем тебе самому. Уже и сейчас ты кисло улыбаешься от шуток, которые раньше смешили тебя до слез. На моих глазах проваливались развлекательные программы и опереточные спектакли — проваливались у того зрителя, на которого были рассчитаны и который пришел в зал добровольно, заплатив свои кровные денежки. Пока тебе шьют платье по твоей точной мерке, оно уже становится тебе тесно. Тебе нужно шить навырост.

Потому что тот же мюзик-холл, покончив с оглядкой на прошлое, восстановив традицию на столько, на сколько она способна восстановиться, полюбовавшись собственной красотой и повздыхав оттого, что без косметики она никак не наводится, должен будет двинуться куда-то дальше. Все равно, в качестве театра или в качестве «рамки». Это хорошо, что все смешалось и перепуталось в традиционных определениях эстрадных жанров. Зато эстрадность проникает в серьезный театр. Зато тревожность и духовное напряжение серьезного театра меняют общий тонус всяких иных зрелищ и вносят новую ноту также и в эстраду.

По мере того, как искусство все больше входит в жизнь, жизнь все больше входит в искусство.

Представьтесь или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.