И вдруг в этот миг она уже рвется, уже на одном волоске?
Николай испугался, представив, что бабушка сейчас умирает. Ей уже не хватает тепла и дыхания, она исчезает и гаснет. И в страхе, в любви и в горе, в своем суеверии он собрал воедино свою сильную жизнь, слил ее с ревущим движением состава и послал ей на помощь по медной электрической жиле, спасая ее, возвращая ее в этот мир.
- Слышь, - говорил Степан. - Слыхал, нет, дают нам квартальную премию? Идем с перевыполнением плана, должны дать. Не мешало деньжат подбросить. Моя Верха ковер купила. Я говорю: на что эту дрянь взяла? Уж лучше на машину копить! А она говорит, ковер на сиденье положим, будешь, как начальник дороги, ездить! Ты на маршруте был, когда знамя вручали? Министр-то речь говорил, больно уж нашего Шустакова расхваливал!
Еще один локомотив с красной поперечной чертой накатился в мгновенном лязге. Мелькнули за стеклами лица бригады. Загрохали ребристые платформы, груженные калиброванным лесом. Пролетали розоватые распилы, морщинистые кругляки. Состав прошел, обдав сладковатым запахом древесины, унося в далекие степи забайкальское, смоляное дыхание.
- Поезд прошел нормально. Хвост отсигнализирован, - доложил Степан Николаю, провожая улетающую брызну хвостового огня.
Колея ложилась на насыпь плавными полукружиями. Николай любил это лесистое место с желтыми, цветущими ивами, с чуть заметными подъемами, спусками. Чувствовал напряжение гигантского, многотонного хвоста, сжатие и растяжение вагонов, гибкость стальных позвонков.
Он чувствовал обороты моторов, биение вагонов, колыхание рельефа. Сливал все это в себе, сам превращаясь в движение. Но жила в нем тревожная мысль: как жить ему дальше с его милыми, близкими? Куда их всех сносит? Как уберечь эти тонкие связи, сквозь которые проносит его на слепых могучих моторах?
Высокая, в березах гора розовела впереди, как льняное домотканое полотенце И ему показалось, что лицо его матери вышито на этой горе голубизной, сединой, тончайшей берестой. Он приближался и лицу. Оно молодело, свежело Он видел свою мать молодой, давно позабытой. Тянулся к ней. но гора прошумела мимо, и открылась туманная даль с мерцанием горных хребтов.
Его мать на глазах старела, от болезни к болезни. Недуги слетались к ней, били ее без устали. Она вечно куталась в теплые кофты, боясь сквозняков. Но они настигали ее даже в самые жаркие, безветренные дни. Столик ее был заставлен лекарствами, засыпан рецептами. Она лежала без сил, и взгляд ее был беззащитный.
Она раздражалась по всякому поводу, особенно на него, Николая. Обижалась на слово, на жест, на мельком брошенный взгляд. В ней разом поднимались все давние, скопившиеся за годы обиды от своих и чужих людей, все страхи и ужасы, когда муж погиб и она, неподготовленная, юная, приняла на себя все беды военной жизни, выкармливая и спасая его, Николая, и бабку. Когда, с каких пор их доверие, возможность прижаться друг к другу, открыться в слезах или в радости стали превращаться в ожидание обид? Отчего их любовь, не исчезнув, наполнилась горечью? Оставшись любовью, отдалила их друг от друга?
Он чувствовал: что-то невозвратно уходит, забывается в суете, в толчее. Ее взгляд беззащитный, линялая в цветочках косынка. И хотелось кинуться к ней, покрыть поцелуями ее руки, ибо потом будет поздно, а теперь еще время есть, и могут они поделиться своими тайными тревогами, он может ее воскресить своей сыновней заботой.
И такую высокую любовь и раскаяние испытал Николай, что в глазах у него стало горячо и туманно. И ему казалось: по окрестным весенним сопкам вышито лицо матери. Ускользает от него, а он всей душой к ней стремится на сверкающей, дышащей машине.
Рвануло воздух грохочущей встречной силой. Заухали размытые скоростями белые бруски морозильников. В них мчалась океанская рыба, осыпанная инеем, ледяная, вырванная из глубин.
- Дальневосточная рыбка на запад поплыла! - хохотнул Степан. - Ну, теперь там уха будет!
И вдруг будто открылся на ходу морозильник и ударило белым плавником. Из низкой тучи дунуло, осыпало кабину метелью, косо понесло над насыпью, по окрестным горам, затмевая небо и путь. Только вспыхивали сквозь пургу розовые кущи багульника и звезды цветущей ивы, вырывались на миг крутящиеся зрачки светофоров.
- От Байкала дует! Не пускает! - сказал Степан, вглядываясь в забросанное хлопьями стекло. - Входной зеленый!
Николай включил фары. Пустил песок под колеса. Загудел по рации:
- Большой Луг, я шестьсот сорок третий! Подскажите проходы! Как меня слышите? Прием!
- Слышу вас хорошо, шестьсот сорок третий! Проходите на первый путь! - отозвался женский голос.
- А Варька с Егором-то развелась, - сказал Степан, когда Николай выключил рацию. - Красивая Варька женщина, а все ей непутевые достаются. Егорка в Казахстан подался, на новую ветку. Так и носит его по дорогам, как подвижной состав!... Вроде меньше буксует?
В 11-м номере читайте о видном государственном деятеле XIXвека графе Александре Христофоровиче Бенкендорфе, о жизни и творчестве замечательного режиссера Киры Муратовой, о друге Льва Толстого, хранительнице его наследия Софье Александровне Стахович, новый остросюжетный роман Екатерины Марковой «Плакальщица» и многое другое.