Малыш шлепается на пол, отпихивает ложку в сторону и запивается плачем пуще прежнего. «А... ты еще и не слушаешься! Ну, разумеется, этого оставить нельзя, – думаю я, – надо обязательно настоять на своем, а то в следующий раз он...» Такова привычная (и убедительная!) формула взрослых. И я настаиваю, да еще грозным тоном:
– Немедленно подними ложку, иначе... Малыш катается по полу и ревет взахлеб, причем
рев этот не капризный, а иной, скорее жалобный какой-то... Я теряюсь, мне его жалко, хочется его поднять, успокоить (сейчас-то я бы так и сделала) – ведь он просто хотел спать. К тому же за столом все перестали есть – какая уж тут еда. Но тогда... я твердо стою на своем, памятуя: нельзя потакать капризам – раз, и нельзя допускать, чтобы твое требование не выполнялось, – два. А рев не прекращается. В смятении я почти кричу:
– Ну, тогда не нужен ты мне такой! – и выбегаю из кухни.
Останавливаюсь посреди комнаты и. сама вот-вот расплачусь – от бессилия, от жалости, оттого, что происходит что-то не то, а я не знаю, как надо... Из кухни доносится яростный рев – теперь уже не жалобный, а отчаянный, протестующий. Когда это кончится?! Проходит пятиминутная вечность... Наконец, слышу: рев в кухне стихает, раздается тяжелое шарканье. Из-за двери на четвереньках (это он-то, к тому времени уже умеющий хорошо ходить!) появляется мой несчастный сын, зареванный, всхлипывающий... Я еще держусь, не бросаюсь ему навстречу, и он, изнемогая, ползет ко мне и, обхватив мои колени, начинает горько так, жалобно всхлипывать. Тут – наконец-то! – полетели в тартарары все мои «твердые установки»; я опускаюсь к нему на пол, и мы плачем оба, крепко обняв друг друга. Это слезы облегчения и радости: мы опять рядом, вместе. А минуты через две-три он спит, всхлипывая изредка во сне и долго не отпуская мою руку. Да я и сама не могла никак с ним расстаться. Я смотрела на его осунувшееся личико с размазанными по щекам слезами и впервые в жизни вдруг почувствовала огромную вину перед крохотным человеком. Ведь я была так несправедлива к нему! Он искал у меня понимания и помощи, а получил – за простую оплошность – самое жестокое наказание: от него отказалась мама. Он протестовал, как мог, а я... даже не пыталась его понять, шла в своих действиях от каких-то затверженных правил, а не от ребенка и его состояния... Пожалуй, с этого самого «урока» и началась моя материнская учеба, не прекращающаяся по сей день: я учусь понимать своих детей!
Сложная это оказалась наука. Нет возможности здесь рассказать о многих ошибках и промахах, которые допускали мы, взрослые, в общении с детьми. Нелегко было отказываться от убеждения, что мы правы уже потому, что мы взрослые, а они должны нам беспрекословно подчиняться только потому, что они дети. Еще труднее было в неудачах научиться не сваливать вину на ребят и на внешние обстоятельства, а посмотреть сначала на себя: что ты делаешь не так? И представьте себе, почти всегда причину обнаруживаешь в собственной неумелости, нетактичности, непродуманности слов и действий, недальновидности. Вот еще пример.
Кто кого наказал?
То, что я расскажу, произошло не когда-то давно, а всего года два назад. Ах, в какую великолепную педагогическую калошу села я тогда при всем своем немалом опыте и «теоретической подкованности»! Правда, я сумела-таки из нее выбраться (опыт даром не пропал), но ведь попала же!
Дело было так. Моя пятилетняя дочь, в общем-то ласковая и покладистая девчушка, после одного моего вроде бы невинного замечания вдруг подскочила ко мне со сжатыми кулачками, топнула ногой и, сверкая глазенками, отчаянно выпалила мне в лицо: «Ты дура! Дура! Дура!» – и громко, безудержно разрыдалась. Я остолбенела. Я не слышала от детей ничего подобного. Даже не нашлась, что сделать и сказать, покраснела до слез и выскочила на крылечко. В комнате начался переполох: старшие сестры, слышавшие наш разговор, накинулись на малышку с упреками:
– Как ты могла! За что ты маму так обидела? Ты плохая.
– Да, я плохая, – слышу я тонюсенький, всхлипывающий голосок, – а зачем мама сама меня обидела? А-а-а...
Поначалу я была словно оглушена и не могла ничего сообразить. Потом, как мне ни было горько, я все-таки попыталась раскрутить события в обратной последовательности: что могло привести дочку к такой нелепой, дикой выходке? После чего она так обозлилась? Я всего-навсего сказала, правда, весьма раздраженным тоном: «Ну, тогда ты не пойдешь со мной на работу!» А почему я так сказала? Вспомнила: она расшалилась с братишкой и на мою просьбу: «Кончайте, ребятки, пора спать», – ответила весело: «А мне не хо-о-чется!» А перед этим?.. И тут я поняла: что же я наделала!
Всего за пять – десять минут до скандала состоялся очень серьезный разговор между мною и всеми младшими, во время которого мы договорились, что завтра все они пойдут в библиотеку и помогут мне перенести старые журналы, а потом каждый выберет себе любую книжку, чтобы взять домой почитать. Возбужденные предстоящим удовольствием (пойти со мной в библиотеку для них всегда очень приятно), гордые доверием (они же пойдут помогать!), малыши, вместо того, чтобы побыстрее улечься спать, разыгрались, расшалились... А было уже так поздно, и у меня на вечер оставалось еще столько дел... «Ах, когда же вы только угомонитесь?» – думаю я и все больше и больше «завожусь». Раздражение – плохой советчик, и я, забыв о только что состоявшемся договоре, уже не понимаю, почему ребятишки так возбуждены и... вот, пожалуйста! «Ты не. пойдешь завтра со мной на работу!»
Да это же настоящее самодурство: хочу – казню, хочу – милую. И все это ни с того ни с сего, когда человек не только не чувствует никакой вины, но даже, наоборот, ощущает себя счастливым и гордым. Какая пощечина самолюбию и достоинству! И обиднее всего, что от мамы...
Милая моя девочка, а ведь твой внезапный бунт – не нелепая дикая выходка, а настоящий протест против несправедливости... Какая же я действительно дура. Стоп. Но маме сказать «дура» – это же невозможно, это немыслимо просто. Что же делать? Теперь, разобравшись во всем, я уже могу искать выход. Отступают растерянность и обида, я даже улыбаюсь сквозь слезы: «Как же это я впросак-то попала, ай-яй-яй!» Ну, а там, где улыбка, там и скорый конец всем конфликтам, это я уже давно знаю. Но до вздоха облегчения еще далеко: дочурка плачет неутешно, я тоже всхлипываю на своем крылечке. Но обе уже чувствуем себя не столько обиженными, сколько виноватыми. Обеим уже хочется примирения, но... Как же начать? Я не выдерживаю первая, зову ее тихонько по имени, она приходит ко мне, и мы, перемежая слова всхлипами и вытиранием носов, признаемся друг другу в том, что обе поступили очень, очень, очень плохо и что постараемся больше так не делать...
– Мам, – вдруг говорит моя маленькая и заглядывает мне в глаза, – мам, давай мы это никогда, никогда не будем вспоминать.
Меня поразила эта мудрая интуиция ребенка. В самом деле: кто старое помянет, тому глаз вон. Как же нам было хорошо после промчавшейся бури сидеть вдвоем на крылечке и видеть и слышать, как вечер превращается в ночь, и все стихает, стихает кругом, словно успокаивается перед сном...
Кто-нибудь из внимательных читателей может здесь уличить меня в недобросовестности: «Ведь вы же договорились не вспоминать эту неприятную историю, а сами нарушили договор. Некрасиво получается...» Еще бы! Я почувствовала бы себя настоящим предателем, если бы не получила согласия дочки на этот откровенный рассказ. Она, узнав о моем намерении, сначала бурно запротестовала: «Нет, мамочка, не надо, не надо!» Я заколебалась, но потом все же попыталась ее убедить:
– Ты знаешь, мне ведь самой стыдно рассказывать об этом, но мне так хочется, чтобы многие взрослые поняли, как это плохо – обижать малышей и как это хорошо – понять друг друга и никогда-никогда не повторять своих ужасных ошибок. Я тебя не буду называть по имени в этом рассказе. И обязательно прочту, что у меня получится. Если тебе покажется
что-нибудь не так, ты меня поправишь, ладно?
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.