Эрнест Хемингуэй. «Лев мисс Мэри»

Эрнест Хемингуэй | опубликовано в номере №1728, октябрь 2008
  • В закладки
  • Вставить в блог

Приятно вспомнить замечательных и уважаемых вралей и кое-что из их наиболее впечатляющих небылиц. Форда Мэдокса Форда3 я, пожалуй, полагал величайшим вралем из всех известных мне по жизни на гражданке, и думал о нем если не с любовью, то, по крайней мере, с уважением. Однажды поздним вечером в старой квартирке Эзры Паунда4 на рю Нотр Дам де Шан, впервые услышав его поразительные и откровенные россказни, я был шокирован и даже оскорблен. Передо мной стоял человек, годившийся мне в отцы, самозваный мастер английской прозы, который врал так явно, что мне просто стало стыдно. После того, как Форд отбыл вместе с его тогдашней сожительницей, на которой он не мог жениться, потому что еще не развелся, я спросил, часто ли этот странный человек с тяжелым, даже более противным, чем у гиены, дыханием и кривыми зубами, который напыщенностью манер напоминал первые и неудачные модели гусеничных бронемашин, так много врет людям, хорошо знакомым с предметом его разглагольствований?

Эзра, милый и добрый человек, безжалостный только в печатных текстах, ответил: «Хем, ты должен попытаться понять. Форд лжет, только когда очень усталый. Это его способ расслабиться».

В ту пору Эзра еще пытался воспитывать меня (занятие, которое он позже оставил как безнадежное), а я учил его боксировать. Правда, здесь мне тоже пришлось отступить, и он занялся игрой на фаготе. Из двух этих видов искусства овладение премудростями бокса в дотелевизионную эпоху требовало больших усилий, да и ученичество давалось тяжелее. Я не мог слушать его игру на фаготе и уже думал о том, чтобы попытаться заинтересовать Эзру контрабасом или тубой — двумя не слишком сложными инструментами, которые, я полагал, он сможет осилить, но по тем временам ни один из нас не располагал средствами, чтобы купить столь громоздкие инструменты, так что, мне просто пришлось пореже бывать в его квартирке, вот мы с Эзрой каждый день, во второй его половине, стали играть в теннис.

В этом виде спорта мы одинаково не могли похвастаться мастерством, и играли на корте с почасовой оплатой, расположенном как раз напротив места, где установлена гильотина для проведения утренних представлений, по-прежнему любимых французами, и потому время от времени мы находили мостовую свежевымытой. Надев лишнюю куртку, коей для меня служила подстежка от старого плаща из ткани «барберри», мы подходили к металлическим воротам, ведущим к кортам, и вызывали звонком консьержа.

В то время я не мог позволить себе тенниса, не мог позволить себе практически ничего, за исключением работы — единственного занятия, ради которого мы и рождаемся, да еще оплаты продуктов и жилья для моей жены и ребенка. Эзра также не был богачом, и одно время, когда жил в Лондоне, денег ему хватало на одно утиное яйцо в день: он где-то вычитал, что утиные яйца на семьдесят процентов питательнее куриных, и мы наслаждались нашим теннисом и играли, как нам казалось, с дикарской изящностью. Эзра играл во фланелевом костюме, играл лучше меня, а следовательно, получал от игры больше удовольствия. В то время, да и потом, я выполнял загадочную подачу, которая называлась «свиной мяч». Мяч при ней летел быстро, но при контакте с землей не подпрыгивал, а катился по ней. Часто такие «свиные мячи» подавать не удавалось, потому что при этом приходилось резко вскидывать правую руку, рискуя порвать плечевые связки. Есть много видов подач, принимать которые сложно, но постоянно их подавать нет никакой возможности, точно так же, как нет никакой возможности оставаться трезвым, налегая на спиртное.

Итак, я думал обо всем этом и о Хью Кейси, уже покончившем с собой, и о Кирби Хигби, ныне ставшем евангелистом, и о веселых ночах, которые мы проводили в Гаване, и стрельбе по голубям с Оджи Галаном, Куртом Дэвисом, Ларри Френчем и Билли Херманом. Все они стреляли прекрасно, за исключением Хигби, поскольку тот признавал исключительно ночную жизнь. Обожал затевать ссоры в казино и ночных клубах. Но, едва ссора достигала пика, кричал: «Подойди, Эрни, и врежь ему». Вот я и подходил, чтобы занять в отведенной дракам части жизни Хигби положение, аналогичное тому, что занимал Хью Кейси, играя за «Доджерс»5.

Это были последние беззаботные месяцы на многие последующие годы. Мне, как писателю и просто человеку, не верилось, что после Испанской войны и событий в Китае мир вновь охватит разрушительная война. Правда, мне повезло, и я, по крайней мере, успел написать одну книгу. Теперь же я перестал думать об этом и о Гаване, хотя никогда не чувствуешь себя одиноким, вспоминая Гавану, и мыслями переключился на гражданскую войну в Испании. Эти воспоминания также прогоняют одиночество, что правда, то правда, и хотя обычно мы стараемся не думать о войне после ее окончания, иной раз невозможно не думать о ней и не вспоминать.

Утром Мвенди принес чай, я поблагодарил его, выпил чай, выйдя из палатки, у потухшего костра, думая и вспоминая, пока пил, потом оделся и пошел к Кейти. Держались мы официально и дружески, и он сказал, что хотел бы пойти со мной на ночную охоту с копьями. Меня его слова очень тронули, и я знал, что в этом он гораздо лучше меня. Поэтому спросил, все ли в порядке в лагере, и он ответил, что да, порядок в лагере идеальный, но несколько молодых людей вернулись поздно, после того, как праздновали победу над леопардом.

Я вернулся в палатку-столовую, чтобы позавтракать. Там меня ждали доставленные авиапочтой из Лондона газеты, несколько номеров «Таймс» и один — «Дейли телеграф», которые я не читал, вот я и отодвинул мысли в сторону и предался удовольствию чтения о нашем мире, начав с «циркуляра»6 и закончив регулярной колонкой, которую «Телеграф» посвящала деяниям сенатора Маккарти. Я много чего наслушался от европейцев о сенаторе и двух его ближайших помощниках и никогда не высказывал своего мнения о них, за исключением разве что дюжины раз, когда пытался объяснить, как это все работает на примере умного и богатого. Среди последней доставленной в лагерь партии книг были две и про сенатора, вот мы с Пи-эн-джи и пытались понять, какую же он из себя представляет проблему. Батя отказался читать эти книги, а саму проблему отмел с порога, сказав: «В жизни достаточно всякой мерзости и без необходимости читать об этом сенаторе, как бы там его ни звали».

Но нас с Пи-эн-джи продолжал интересовать и сам сенатор, и, особенно, два его помощника, и их шалости, поэтому в то утро я читал «Дейли телеграф» с явным удовольствием. Это вообще прекрасная газета, и в свое время я постоянно читал в ней все материалы о скачках. Но в Лойтокитоке в материалах о скачках оставалась исключительно информационная сторона. Во-первых, букмекеров здесь не было, во-вторых, сами скачки проходили неделей, а то и месяцем раньше. Из того, что я узнал вчера от мистера Сингха, выходило, что сделать ставку возможность все-таки оставалась. Но линии связи были очень уж ненадежными.

Той ночью я лежал и слушал голоса ночи и пытался их все понять. Кейти сказал очень правильные слова: никто не знал ночь. Но я собирался узнать ее, насколько возможно, в одиночку и на своих двоих. Я не хотел делить ночь с кем бы то ни было. Делить — это про деньги, но женщину ни с кем не делят, вот и я не хотел делить ночь. Я не мог заснуть и не принимал снотворное, потому что хотел слушать ночь и еще не решил, идти ли на охоту с восходом луны. У меня не было достаточного опыта в обращении с копьем, чтобы охотиться в одиночку и не попасть в беду, и я знал, что мой долг (не говоря уж об удовольствии) — быть в лагере и ждать мисс Мэри, которая уехала к парикмахеру в Найроби… Я подумал, что добрая половина моей жизни приходится на ночь, и, наверное, ее следует признавать лучшей, потому что проведена она с женщинами, которые никак не могли получить оргазм или получали его очень легко, гасили сигареты в пепельнице и начинали свои предложения словом «дорогой».

Слово это мужчина не может слышать бессчетное число раз, а у погашенных в пепельнице окурков такой отвратительный запах, вот я и подумал, что мысли эти не вдохновляют, не радуют, не дают пищи уму и сердцу, и прислушивался к ночи, обыкновенной ночи, обещающей и манящей, как шлюха, но только не для меня, потому что я слишком долго не спал и, слушая ночь, я незаметно заснул.

Не было еще ни одной проведенной в одиночестве ночи, когда бы меня не посещали приятные или, напротив, жуткие сны. Иногда их трудно запомнить, особенно если тебя разбудили выстрелы из пистолетов, винтовок, автоматов, или телефон, или раздраженная жена; но обычно сны не уходили совсем, и этой ночью мне приснилось, что я — в гостинице или, вернее, в Gasthaus, в кантоне Вод в Швейцарии. Со мной — моя первая и самая любимая жена — мать моего старшего сына, и мы спали, крепко прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло и потому, что именно так лучше всего спится, если люди любят друг друга и ночь холодная. Фасад гостиницы и беседку увивали ветви глицинии, или винограда, и каштаны в цвету напоминали залитые воском канделябры. Мы собирались на рыбалку на Ронский канал, а за день до этого сна удили в Штокальпере. От талых вод обе речушки обрели молочный цвет, и стояла ранняя весна. Моя первая и лучшая жена, как всегда, крепко спала, и я чувствовал аромат ее тела и цветущих каштанов, идущее от нее тепло, и голова ее лежала у меня под подбородком, и мы спали, доверчиво прижавшись друг к другу, как котята. Тогда мне, случалось, снились плохие сны, вызванные наследием или последствиями скверно организованной войны, и в такие ночи меня интересовал только сам сон. Но той ночью в моем сне я спал счастливо, обняв свою любимую, и ее голова покоилась у меня под подбородком. Проснувшись, я с изумлением думал о том, сколько возлюбленных, которым мы храним верность, пока не перестаем ее хранить, может быть у мужчины, и еще о том, как меняются нормы морали от страны к стране, и о том, кто же все-таки может точно знать, что есть грех.

У Нгуи было пять жен, это мы знали наверняка, и двадцать голов скота, хотя вот тут сомнений хватало. У меня, согласно американским законам, была одна законная жена, но все с уважением вспоминали мисс Полин7 которая приезжала в Африку много лет назад, и наши друзья, особенно Кейти и Мвенди, любили и восторгались ею и, по-моему, считали ее моей темноволосой женой-индианкой, а Мэри — белокурой женой-индианкой. Они не сомневались, что, пока мы с Мэри находимся в Африке, мисс Полин присматривает дома за шамбой, и я не говорил им о смерти мисс Полин, потому что их бы это опечалило. Никто также никогда не рассказывал им о другой жене, которая им наверняка бы не понравилась. Считалось само собой разумеющимся, причем так думали даже наиболее консервативные и скептически настроенные старейшины, что у меня, если уж у Нгуи пять жен, в силу различия в нашем финансовом положении должно их быть, по крайней мере, двенадцать.

Полагали также, что я был женат и на мисс Марлен, которая, судя по полученным мною фотографиям и письмам, работала в принадлежащей мне небольшой увеселительной шамбе, именуемой Лас Вегас. Они знали мисс Марлен как автора «Лили Марлен», и многие люди действительно думали, что зовут ее Лили Марлен, и все мы сотни раз слушали на старом патефоне ее песню «Джонни», и следующей была мелодия «Рапсодия в стиле блюз», и мисс Марлен пела о «кудельках вокруг вымени»8. Мелодия эта всех глубоко трогала, и, порой, когда я пребывал в мрачном или подавленном состоянии, находясь вдали от своей увеселительной шамбы, Моло, старший брат Нгуи, спрашивал: «Кудельки вокруг вымени»? И я просил поставить пластинку, и он заводил патефон, и все мы с удовольствием слушали красивый, глубокий, необыкновенный голос женщины, которая никогда не была моей женой, пела в увеселительной шамбе и так успешно и преданно ею управляла.

Наверное, потому, что я не спал и сомневался, удастся ли мне вообще заснуть, мне вспомнилась еще одна девушка, которую в свое время знал и очень любил. Это была стройная американка, с ногами от плеч, с обычными для американок роскошными буферами, которые особенно нравятся тем, кто не познал прелестей небольшой, упругой, правильной формы груди. Но эта девочка, с красивыми ногами негритянки и такая очаровательная, постоянно на что-нибудь жаловалась. Ночью, пока не спалось, мысли о ней доставляли удовольствие, и я вспоминал ее, и коттедж, и Ки Уэст, и охотничий домик, и различные игорные заведения, где мы бывали, и пронизывающий утренний холод, когда мы вместе охотились, и порывистый ночной ветер, и вкус горного воздуха, и запах шалфея в те дни, когда она еще интересовалась охотой на что-либо, помимо денег. Человек никогда не бывает по-настоящему одинок; даже когда в предполагаемой тьме души время останавливается в три часа утра, это лучшие часы человека, если только он не алкоголик и не страшится ночи и того, что принесет грядущий день. В свое время я боялся ничуть не меньше, чем любой человек, а может быть, даже больше. Но с годами страх стал казаться мне своего рода глупостью, такой, как, например, превышение банковского кредита, заражение венерическим заболеванием или пристрастие к наркотикам. Страх — порок молодости, и, хотя мне нравилось ощущать его приближение, этим страх не отличался от остальных пороков, все же испытывать его было недостойно взрослого мужчины, и единственное, чего ему следовало бояться, так это столкновения с настоящей и неминуемой опасностью. Вот этого момента упустить нельзя, как нельзя терять контроль над собой, если ты несешь ответственность за жизнь других. При встрече с настоящей опасностью от инстинктивного страха кожу головы начинает покалывать, а если ты утратил подобную реакцию, значит, пора заняться чем-нибудь другим. Вот тут я подумал о мисс Мэри и о том, какой смелой она показывала себя все девяносто шесть дней охоты на льва, учитывая, что из-за небольшого роста никак не могла толком высмотреть его, и как однажды Чейро, преданный и любивший мисс Мэри, но старый и уставший от погони за львом, что особенно проявилось у Магади, сказал мне: «Бвана, убей льва, и покончим с этим. Женщине не дано убить льва».

Но мы продолжали казавшееся бесконечным преследование, и мисс Мэри убила своего льва. Но потом дело приняло неудачный оборот, и Мэри засомневалась в нас всех.

В Африке всегда пребываешь в состоянии счастливого беззаботного отчаяния, но из всех нас лишь один Осведомитель испытывал сожаление. Он таскал его с собой, как носят бабуина на плече. Римос9 — прекрасная кличка для скаковой лошади, но плохой попутчик в жизни. У меня была воистину восхитительная бабушка с лицом ангела, если бы ангелы были орлами, и однажды она сказала мне, написав объяснительную записку по поводу моего шестидневного отсутствия в школе (я получил сотрясение мозга, боксируя под чужой фамилией, потому что никто бы не заплатил ни цента, чтобы посмотреть, как дерется мальчишка с фамилией Хемингуэй):

— Эрни, обещай мне делать только то, чего тебе действительно хочется. Всегда так поступай. Я уже стара, и я всегда старалась быть хорошей женой твоему деду, а ты сам знаешь, как с ним подчас трудно. Но я хочу, чтобы ты запомнил, Эрни. Ты запомнишь, Эрни?

— Да, бабушка, я могу запомнить все, кроме тех шести раундов.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

В 12-м номере читайте об авторе бессмертной сказки «Аленький цветочек»  Сергее Тимофеевиче Аксакове, об истории возникновения железнодорожного транспорта в России, о Розалии Марковне Плехановой – жене и верном друге философа, теоретика марксизма, одного из лидеров меньшевистской фракции РСДРП, беседу с дочерью Анн Голон Надин Голубинофф, которая рассказала много интересного о своих родителях и истории создания «Анжелики», новый детектив Георгия Ланского «Мнемозина» и многое другое.



Виджет Архива Смены

в этой рубрике

Наше все

Логунова шутит

Барбара Майклз. «Эмми, вернись домой!»

Мистический роман. Перевод с английского Сергей Мануков

в этом номере

Прекрасная литвинка

Великая княгиня Елена Глинская

Искусство охмеления

Чтобы разбираться в пиве, нужно варить его самому

Фима Жиганец: Мой дядя, честный вор в законе

Ростовский поэт перевел русскую классику на блатной жаргон