— Видите ли, наша фабрика специфическая, – пытался пробиться ко мне директор. – Как бы вам это объяснить, у нас работает много физически нездоровых людей. В их числе мой сын. У него врожденный порок сердца.
— Он записался?
— Записался. – Директор вздохнул.
Теперь он стал мне еще больше понятен: не просто свой интерес ставил выше общего дела, а личный интерес.
– У нас везде одинаковое медицинское обслуживание, – объяснила я, – нотам, куда мы едем, есть одно преимущество – свежий воздух.
Я сказала правду: воздух там оказался свежий, степной. И Платону с больным сердцем этот воздух пошел на пользу. Так почему же этот разговор с его отцом остался в памяти преступлением? Наверное, я не раз причиняла своими словами боль людям, но два из них до сих пор жгут душу стыдом. Этот, с директором, и еще один, с мамой. Она приехала ко мне через полгода, и я умоляла ее не общаться с соседями по улице, не открывать рта, когда придут ко мне подруги из редакции. Я стеснялась ее деревенского белорусского говора.
Из сорока фамилий в списке осталось пятнадцать. Директор фабрики не глядел на меня победителем: что я вам говорил! Его сын не передумал, уезжал с нами, и директор избегал моего взгляда. Зато его жена то и дело жалила меня своими черными безумными глазами. Когда оркестр, отыграв марш, умолк, она вдруг закричала на весь перрон:
– Куда же ты, Платошенька, дитятко горькое?! Что ты со мной наделал, сыночек?
Муж не подходил к ней, отмежевывался от ее криков. Платон обнимал мать, утешал. Я подошла к ним.
– Не надо так отчаиваться, – сказала я матери Платона, – все будет хорошо. Вы еще будете гордиться своим сыном.
Она вздрогнула.
– Зачем мне гордиться?! Не надо мне гордиться!
Я отошла от них. А она все плакала навзрыд и сделала черное дело, заразила провожающих своими стенаниями. Заплакал трехлетний малыш на руках у Ангелины, матери с причитаниями стали обнимать своих дочерей. Нет, это был не отряд целинников, а какая-то похоронная команда с полным составом плакальщиц.
Один Чугай был похож на настоящего целинника. И женщина, провожавшая его, вела себя достойно, не плакала, а глядела на Чугая и других отъезжающих, как мне казалось, с гордостью и грустью.
Когда поезд тронулся, я спросила у Чугая, кто его провожал.
— Мама. Мы же похожи, одно лицо.
— Очень уж молодая.
— Да я сам еще пацан, – ответил Чугай, – с чего ей быть старой?
Он был моим ровесником, что еще за пацан, но мне нравилось все, что он говорил. Не было ничего такого, чем мог бы Чугай принизить себя в моих глазах. Даже то, что он из всех выделял некрасивую Ангелину, украшало его.
— Ангелина, – заигрывал он с ней, – а чего это все девчонки кудрявые, а ты как из-под дождя?
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
Забота об интересах народа – дело чести комсомола