– Немка, небось!^сказал один из троих. – Какой-нибудь недобитый фашист рванул в тропики... А дочка, глядишь, и слыхом не слыхивала, что были гестапо, концлагеря.
– Перестань! – сказали ему. – Может быть, понимает по-русски...
– Держи карман шире!
– А ну, хватит, ребята, – рассердился рыжий, кудрявый. – Поглядим лучше еще маленько.
С криком по верхушкам деревьев далеко внизу неслась – почти как летела – стая обезьян. Прямо перед дворцом прекрасная поляна, с кущами больших деревьев, зеленая.
– Смотрите, ничего нет, а следы и теперь не стерлись! – воскликнул рыжий. Он показал, и они тоже увидели. Когда-то под скалой сияли водами круглые пруды, рассекали зелень прямые золотистые дороги, кучерявились прямоугольники садов.
– Хлопчики, уходим! – крикнули снизу.
– Одному удивляюсь, – сказал рыжий, – я все это видел. Все это. Только где? Он повел рукой по горизонту: по лесам, долинам, по аккуратным, почти
парковым шапочкам гор, по всей этой вздымающейся, как на дрожжах, зеленой жизни.
Они еще раз повернулись туда и сюда, сбежали с холма-дворца и, не оглядываясь, стали спускаться с опасной кручи. Рыжий, правда, глянул напоследок еще раз, но снизу, она это знала, ему было видно только небо...
Анна сидела лицом к лесу. Возвращались убежавшие обезьяны. Ночами они хозяева остатков дворца Кассапы.
Как знать, может быть, обезьяны тоже что-то помнят. Свое, но о тех нее временах. Люди уходили из Сигирии, на целую тысячу лет, обезьяны были верны руинам царства.
Анне было покойно. Она не пошла вослед за своими. Ее даже не обидели слова -про немку.
Да ведь и то, с чего бы русскому человеку, который без родины болен, на Цейлоне жить? Женщине?
Анна поднялась на холм-дворец.
– Ух ты! – крикнула она. – Ух, ты!
И заплакала. Господи, какая нее красота дышала под солнцем, какая великая красота! Она плакала оттого, что родные русские люди все поняли, не оскорбили прекрасного каким-нибудь «потрясающе», что они увезут эту красоту в душе, будут беречь, как драгоценность.
И она возгордилась, что – русская, что кровь от крови понятливого, совестливого народа, не болтающего попусту, но впитывающего все самое драгоценное в жизни для себя и своего потомства. Это «для себя» – тоже русское. Для себя – это не для брюха: чем бы можно поживиться здесь? Для себя – для сердца, для совершенства души своей.
Анна долго еще в одиночестве была на развалинах дворца. Она дождалась, когда весело покатил по сияющей под солнцем дороге автобус русских. Она помахала ему платком. Удивилась, что платком машет, по-старороссийски, потом спустилась со скалы, села в «Соню» и поехала, не превышая сотни, в Коломбо. •
И опять она застала детей своих спящими. Села на краешек постели, глядела на их безмятежный сон и не могла наглядеться.
В 9-м номере читайте о Верховном канцлере Российской империи в годы правления Елизаветы Петровны Алексее Петровиче Бестужеве-Рюмине, о нелегкой, драматической судьбе первого российского посла в Афганистане Ивана Викторовича Виткевича, о Надежде фон Мекк – женщине, видевшей смысл своего существования в музыке Петра Ильича Чайковского, о жизни и творчестве Квентина Тарантино, окончание остросюжетного романа Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.