— Тс-с, я проник тайно, без позволения, — вполголоса пробормотал он. — Так хотелось повидать тебя, дорогой Жан! — Пухлые руки мягко сжали кисти раненого. — Там мой парень присмотрит, чтоб доктор нас не засек. Мы недолго, я буду рассказывать, а ты молчи, тебе нельзя переутомляться. Ну, как? Молодчага! Раз улыбаешься, значит, здоров! Рад, рад, дорогой мой! Я ведь однажды уже приходил к тебе, но ты спал. В сущности, я могу пройти к тебе, когда захочу. Тут день и ночь дежурят мои ребята, вроде охраны. Им приказано никого сюда не впускать, кроме врачей и сестер, конечно. Когда ты был без сознания, мои ребята запирали тебя на ключ — сестры входили в палату только вместе с ними: мало ли что ты мог наговорить в бреду! Охраняют они тебя, как короля: дважды вытурили этих пройдох-репортеров, полицейских чинов тоже не допускают. Чем меньше огласки, тем лучше. Я принял все меры, ты не беспокойся, дорогой. Ну, как тебе здесь — врачи, персонал? Уход хороший? Я так и знал. Кстати, главный врач — мой давнишний приятель, тоже француз, я знал его еще в Париже, после поражения он с семьей эмигрировал сюда, как и я. По моей просьбе он распорядился положить тебя в отдельную палату, пригласил для операции лучшего хирурга тот у них светило!
Этот монолог Анри выпалил скороговоркой ради экономии времени, не дав Леониду вставить словечка: он только кивал, улыбаясь. Придвинув к кровати стул и склонившись к изголовью, насколько позволяла его комплекция, Бурже рассказывал, прихлопывая ладонью по руке товарища, тихонько посмеивался, его цыганские глаза и крепкие белые зубы блестели.
— Прошу прощения, Жан, что-то я не о том... — Толстое лицо Бурже омрачилось, глаза погасли. — Я знаю, о чем ты хочешь узнать в первую очередь... Прости, дорогой, это я от радости...
— Ничего, Анри. Только расскажи подробней, как и что, как они пережили это страшное известие... — Рокотов смежил веки, узкое худое лицо осунулось еще больше.
— Тебе плохо? — встревожился Анри. — Может, я лучше потом?.. Они вполне здоровы, даю слово!.. Ну, ладно, если тебе не повредит... Какое горе! Я в этом виноват, что там говорить... С чего же начать...
— Дом сгорел? Нашли... что-нибудь?
— Дом сгорел, Жан... Пожарники опоздали. Остался один кирпичный остов, все сгорело дотла. Но... знаешь, вилла была застрахована. Она, вдова, получит солидную компенсацию. В доме, когда разгребли все — рухнувшие балки, доски, — обнаружили тела: труп собаки и... тело профессора, они были обуглены... Ну, давай я расскажу теперь про них — про мать и дочь. — Отвернувшийся Бурже покашлял в кулак.
— Да, расскажи про них. — Леонид с суровым лицом глядел куда-то за окно. Там виднелись голубое небо и краешек пушистого облачка.
— Ты знаешь, что мадам Кинкель с дочерью, как мы намечали с тобой, не должны были появляться на вилле до окончания операции. Ну, вот... Мой друг Раймон привез их из Берна сразу на нашу служебную квартиру, к Пьеру. Поэтому девочка ничего не знала до последних дней — из Лозанны ее увезли; я устроил их обеих в хороший пансион в Монтрё. Но Эрика была очень беспокойна, плохо спала, просилась домой, каждый день ждала звонка от отца, мы страшно волновались за нее! Удивительно еще, что после таких потрясений она не заболела! Матери пришлось сказать ей, что они не могут вернуться домой — случился пожар и вилла сгорела, а лапа немного пострадал от огня и находится в больнице, когда-де врач разрешит, они навестят папу; про пса Джозефа, которого девочка очень любила, ей пока ничего не говорили — разве можно все сразу?! Ужасно! Я не знаю, что будет, когда ей расскажут про все! — Бурже закрыл лицо руками и замолчал.
Немного погодя Леонид спросил, не отрывая остановившегося взгляда от окна:
— А как сама Вера... госпожа Кинкель?
— Знаешь, она очень стойкая женщина! Удивительно стойкая — пережить такое и не сломаться. Она зарыдала, когда я ей сообщил, потом попросила отвезти ее к дому... Походила вокруг пепелища — и ни слезинки, поверь! Я наблюдал за ней, почти через день езжу к ним в Монтрё, — удивительно держится эта женщина: спокойна, приветлива, даже улыбается. Правда, по сравнению с тем днем, когда я ее впервые увидел, постарела как-то лицом, возле губ резкие складки. Когда я заговорил о Герберте Кинкеле, попытался выразить сочувствие, она сказала: «Не надо, мсье Анри, его все равно не вернуть, мы ведь добровольно вступили в эту борьбу, а борьба, вы знаете, без жертв не бывает». Вот как она сказала.
— Спасибо тебе, Анри. — Леонид перевел взгляд на товарища и положил горячую ладонь на его руку. — Навещай их, пожалуйста, пока я тут валяюсь.
— Что ты говоришь, Жан! Они мне как родные! Знаешь, у меня такое чувство, как будто это случилось в моей семье. Я все для них сделаю, можешь не беспокоиться. Помнишь наш разговор о детях Европы — заложниках фашизма? Мы в долгу перед ними... Кстати, мадам Кинкель сказала, что очень хочет познакомить тебя с Эрикой, а про тебя столько лестных слов мне наговорила!..
— Мне бы хотелось остаться здесь, чтоб быть возле них, но... это невыполнимая мечта, ты сам понимаешь. Передай госпоже Кинкель большой привет. Скажи: как только я выйду отсюда, в первую очередь приеду к ним. А теперь, Анри, расскажи немного о наших делах, если это, конечно, возможно. — И Рокотов выразительно повел глазами вокруг, по стенам и потолку.
— А-а, ты про это? Не беспокойся. Мои ребята перед тем, как тебя положить, все здесь облазили и обнюхали. Никаких микрофонов нет. Мы можем разговаривать о чем угодно. Ты ведь в забытьи мог все наши тайны разболтать.- Бурже хохотнул, зажал рот ладонью и оглянулся на дверь. — Я проинформирую тебя о главном, что произошло во время ликвидации резидентуры и позднее, кое-что тебе будет полезно знать. Об остальном — в следующий раз, а то ты, по-моему, уже утомлен. Сперва — самое важное: от господина ИКС опять поступает ценная информация, надо поскорей пересылать. Меня связали с Папашей, часть информации отправлена, но кто-то должен возглавить все это дело — заменить Герберта Кинкеля. Может быть, ты что-то предложишь, подумай.
Бурже извлек из толстого портфеля банки, ловким движением взрезал одну из них консервным ножом и налил в стаканы себе и Леониду густой оранжевый сок.
— Хотел прихватить что-то посущественней, да побоялся, что доктора заругают: тебе, наверное, нельзя. Мы с тобой нашу победу потом непременно вспрыснем, а как же! А пока, прошу прощения, пей этот полезный сок... Так вот, слушай... Расскажу о наиболее существенных деталях. Начало операции прошло успешно: я арестовал немку, освободил девочку, ребята взяли Адама. И тут случился прокол! Второй агент — Гейнц, уезжавший на задание, видел, как наши брали его напарника, и сразу позвонил резиденту, их разъединил Морис, но главное Гейнц успел сообщить. Затем произошли еще два промаха, которые привели к трагической гибели наших товарищей в Лозанне — профессора Кинкеля и моего агента Энрико, жаль его, хороший был парень.
Бурже отпил из стакана сок.
— Об этих двух тяжелых промахах, или, точнее, о двух ударах, которые нанес противник, ты не все знаешь: резидент сумел улизнуть от облавы и через посредство другого лица — это была женщина — пере дал агентам на вилле приказ уничтожить все улики и скрыться, а этот приказ развязал руки садисту Паулю. Второй агент, Франц, сразу сдавшийся моим ребятам, когда ты бросился за этой сволочью, на допросе рассказал подробности убийства Герберта и поджога виллы. Беда в том, что, точно разработав операцию, мы почти ничего не знали о свойствах характеров наших врагов.
В 8-м номере читайте о нашем гениальном ученом Михаиле Васильевиче Ломоносове, об одном любопытном эпизоде из далеких времен, когда русский фрегат «Паллада» под командованием Ивана Семеновича Унковского оказался у берегов Австралии, о музе, соратнице, любящей жене поэта Андрея Вознесенского, отметившей в этом году столетний юбилей, остросюжетный роман Андрея Дышева «Троянская лошадка» и многое другое.
«Зенит» в лицах
Литературные уроки
Нравственная норма