"Так начинают жить стихом"

  • В закладки
  • Вставить в блог

10 февраля 1890 года родился Борис Леонидович Пастернак


Задолго до того, как я увидел и услышал Бориса Пастернака, я его увидел и услышал в его книгах. Не заучивал их, текст сам по себе впечатывался в меня, и я незаметно стал говорить, а до того стал думать его строками. И выражать себя его голосом, и писать его почерком. Это было более чем заразительно. Это было опасно: стать подголоском, подражателем, потерять себя.

«Так начинают жить стихом...» — сказано Пастернаком. Я начал постижение русской поэзии с классики XIX века. Сосредоточась на ней, я проверял современную поэзию именно классикой. И от этой проверки в поэзии XX века оставалось мало, досадно мало. Но время вносило свои поправки: Анненский и Блок, Есенин и Андрей Белый, Ахматова и Ходасевич, Цветаева и Маяковский. Пастернак был в этом кругу. И вне этого круга. Его судьба и его сочинения близко переживались мною всегда как нечто очень личное. И Теперь, в нынешние мои нешуточные года, могу сказать: его судьба и его сочинения корректировали мою жизнь, многое определяли в моем характере, в моих вкусах и пристрастиях.

Весной 1934 года я переехал из Киева в Москву. Осенью этого же года поступил в Московский институт истории, философии и литературы (МИФЛИ). Уже к этому времени у меня было много написанного в стихах и в прозе. Мой первый учитель Николай Николаевич Ушаков, рожденный в Ростове Великом, но всю жизнь проживший в Киеве, дал мне незабываемые уроки поэзии, которые продолжились и в дальнейшем.

В Москве много принесли мне встречи с Ильей Сельвинским, Николаем Асеевым, Павлом Антокольским, Владимиром Луговским, Анной Ахматовой, Михаилом Зенкевичем, Николаем Заболоцким, Михаилом Светловым. В меру сил и в разное время я рассказывал о них в очерках мемуарного характера. Здесь мне хочется рассказать о Борисе Пастернаке и об его из ряда вон выходящем примере. Учитель? Наставник? Не подберу определения. Не знаю, смогу ли найти слова, чтобы достойно передать ту энергию творчества, жизни, которую излучал этот человек.

О себе и близких по духу художниках «донецких, горючих и адских» Пастернак говорит в стихах 1921 года. Затасканное юбилейное слово «горенье» в своем изначальном смысле, в своей основе содержит то, что мне бы хотелось передать, говоря о Борисе Пастернаке. Он так горел, так сиял, что по отсветам, падавшим на нас, можно догадаться о его силе. А именно этим словом «сила» он определял то, что мы обычно определяем не очень почитаемым им словом «талант». Высшее выражение этой силы — гений.

В 1935 году я впервые увидел его на Волхонке, в доме, которого уже давно нет. Обо мне Борису Леонидовичу говорил его друг, любимый мною пианист и музыкальный мыслитель Генрих Нейгауз. Дважды в разное время я подходил к дверям квартиры, робел, уходил, сокрушался, досадовал на себя и свою нелепую застенчивость, и неуклюжесть недоросля. «Дурень, ты так мечтал его увидеть и вот сбежал... Позор!» Только на третий раз я разогнался, позвонил, и пугающе быстро открылась дверь.

Я остолбенел. Передо мной стоял сорокапятилетний, молодой, сияющий, огнеглазый, навсегда восхищенный жизнью Борис Пастернак. Он провел меня в большую затененную комнату. Мы уселись у окна, за ним открывалось пространство, которое незадолго до этого занимал храм Христа Спасителя. Оно скорбно и негодующе пустовало. Я пришел на полчаса. «Сорок пять минут» — так говорят на языке знаков молодые интеллигентные люди. Просидел четыре часа с лишним. Сейчас не буду вдаваться в подробности разговора. Он касался множества тем, переходы от одной темы к другой были необъяснимы и диктовались порывистостью и откровенностью Бориса Леонидовича. Я был покорен и содержанием разговора, и тем, как выражалась та или иная мысль. Ничего специально приготовленного, обкатанного в других разговорах. Борис Леонидович долго как бы гудел, подыскивая слово, искал его широко раскрытыми глазами, выуживая его в «шуме словаря», как он сам говорил. Поэтому речь не только не укладывалась в принятые в культурном кругу стереотипы — она решительно и весело разбивала эти стереотипы. Захватывающе интересно было следить за этим. Я присутствовал при рождении живой речи, передающей живой поток чувств. Ничего подобного я не слышал ни до этой встречи, ни после этого, спустя полвека могу сказать уверенно.

Это было питательно для души. Это показывало, каким должен быть поэт, что ему делать на свете. Я следил за его речью, за его словарем, необычайно богатым. Там, где я говорил «цветок», он говорил: маттиола — цветок, пахнущий только вечером и ночью, крученый паныч, ночная красавица, тубероза.

Лишь в конце разговора Борис Леонидович вспомнил о стихах моих, которые лежали в папке на подоконнике. Это не было забывчивостью. Это было увлеченностью. Он развязал тесемки, вынул пачку страниц и стал их листать.

Сосредоточенно и стремительно он пробегал рукопись, выхватывая из нее то строку, то строфу, то целое стихотворение. Выхватив их, он останавливался и восклицал — то весело, то восторженно, то тихо-улыбчиво.

— Вот! Это ваше. Здесь нет ни пушкинской плеяды, ни некрасовской школы, ни блоковских мотивов. Это вы исторгли из себя, а не научились хорошему тону в литературе.

Он указал на удачи. Их было досадно мало. Но именно они его интересовали. Показав мне тогдашний мой потолок, он тем самым избавлял себя от построчного дотошного анализа всего текста, а меня от пережевывания ученических истин. Конечно же, он не произнес обязательной в таких случаях фразы: «Читайте классиков!» Напротив, он, по сути, клонил к тому, что в ремесле важно научиться, а искусству в его высшем проявлении не научишься.

В лежавшей на подоконнике и вдруг пришедшей в движение рукописи его останавливало самое естественное и простое:

Попрощался с девушкой —
И иду домой.
Если сила в радости —
Я сильнее всех.
Если бедность в робости —
Я богаче всех.

Он отметил строфу в киевском цикле:

Когда картавая грачиха
Раскачивает провода,
Проходит дождь, свежо и тихо,
С Тарасовской бежит вода.

— Вы там жили? Конечно, там. Можно и не спрашивать. Это видно по тону стихотворения. И вот здесь я вижу, что дело происходит на Украине, на юге:

Бежали кони, кони, кони,
И степь подрагивала чуть
И элеватора свечу
Держала на своей ладони.

Борис Леонидович листает, листает, листает.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

В 5-м номере читайте о жизни и трагической кончине Александра Сергеевича Грибоедова, о временах царствования царя Петра III, о «советском Сусанине»  Матвее Кузьмиче Кузьмине ставшем Героем Советского Союза в 84 года, об Александре Матвеевиче Понятове, нашем соотечественнике, изобретателе видеомагнитофона и основателе всемирно известной фирмы «Ампекс», беседу с нашей замечательной современницей доктором медицинских наук Марьяной Анатольевной Лысенко,  окончание остросюжетного  романа Леонида Млечина «Пока я не скажу: «Прощай» и многое другое



Виджет Архива Смены

в этой рубрике

Незабываемый "Дядя Степа"

13 марта 1913 года родился Сергей Михалков

Поставщики Высочайшего двора

30 мая 1846 года родился Карл Фаберже

О, сад ночной…

17 марта 1856 года родился Михаил Александрович Врубель

в этом номере

Испытание буднями

Комсомол и перестройка

Непримиримость

Роман-хроника

Про рок-пророков

Клуб «Музыка с тобой»