"Так начинают жить стихом"

  • В закладки
  • Вставить в блог

Остановка. Короткое раздумье, рука, как над роялем, взлетает ввысь, и вот она падает на бумажный лист, и палец, как к клавише, прикасается к строфе:

С ветром летящее в вечер,
Гнущееся в дугу,
Что-то в тебе человечье,
Дерево на лугу.

Подчас Борис Леонидович виновато говорил:

— Посмотрите, здесь я вам явно напортил... Кто-то, говорят, придумал словцо «пастернакипь». Так вот здесь она у вас имеется. В избытке... — И после паузы: — Казалось бы, мне следовало радоваться, ликовать. Но мне не до ликования...

Умолкал, продолжая перелистывать рукопись.

Он не учил, не поучал. Но я учился. Даже его недомолвки, паузы, молчание научали меня. Это был его способ поощрения человека, который ему приглянулся.

Без его напоминаний и намеков я от одного раза к другому приносил все меньше и меньше строк. Это послужило тому, что и разговор становился все более содержательным и строгим, подчас драматичным. Пастернак раскрывался без утайки.

Не менее важной, чем этот разговор над рукописью и о рукописи, была сама возможность видеть Бориса Леонидовича в общении с другими людьми (Асмус, Нейгауз, Морозов, Ливанов, Чуковский, Юдина, Асеев), слушающим музыку, рассуждающим о Скрябине или о строе и композиции поэмы Некрасова «Мороз — красный нос», об Андрее Белом и Тициане Табидзе, о 66-м сонете Шекспира и музыке Святослава Рихтера...

Его, не поддающиеся записи речевые периоды, его переходы от темы к теме, от мысли к мысли — все это было толчком к дальнейшим раздумьям, пробам, учению. Это была незаменимая и единственная в своем роде школа. Личность человека, его умение по-своему, по-пастернаковски существовать на людях, общаться с ними, его образ мыслей и способ высказывать их заодно, конечно, с его стихами, прозой, переводами, письмами были для меня наглядным примером. Личный пример! — в искусстве это значит так же много, как в воинском деле, в науке, в семье.

Монологи его были всегда неподготовленными, вернее всего назвать их импровизациями. Тема появлялась неожиданно в ходе разговора. И вдруг собеседник чувствовал, что он должен замолчать и слушать импровизацию Бориса Леонидовича. Она имела тему и множество вариаций, она раскатывалась во времени по законам музыки. Мне рассказывал гимназический друг поэта Михаил Львович Штих о том, как импровизировал на рояле Борис Пастернак в дни своей юности. В стихотворении «Импровизация» он скажет:

Я клавишей стаю кормил с руки.
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
Я вытянул руки, я встал на носки,
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.

В пору, когда я познакомился с Пастернаком, он уже переносил свою импровизационность как особое состояние души с музыки на поэзию. Он говорил о Шопене, Рильке, Толстом, жизни, смерти, общих законах, характеризуя их подчас одним-двумя словами.

Оратор? О, нет! Лектор? Ни в коем случае! Артист в минуты особого подъема, когда уже не в одиночестве, над листом бумаги, а в присутствии хотя бы одного человека он давал волю своей восторженности, пылкости, головокружительным своим ассоциациям, потоку пережитого и предчувствуемого. В позднюю пору эти импровизации становились все более драматичными, а под конец жизни открыто трагическими: «Гул утих, я вышел на подмостки».

Невозможно было оторвать глаза от. Пастернака, ненароком отвлечь его, тем более прервать. Это была воистину «паренья парусная снасть». Я слушал упоенно, и это было для меня школой на всю жизнь.

Он редко давал советы и явно не любил стихотворного морализаторства. И все же:

Поэт, не принимай на веру
Примеров Дантов и Торкват.
Искусство — дерзость глазомера,
Влеченье, сила и захват.

Читатель уже кое-что знает о пресловутой «учебе у классиков» (здесь — Данте и Торквато Тассо) и о «силе», то бишь таланте. «Дерзость глазомера!» — вот что требовал от художника Борис Пастернак. Без этой дерзости глазомера нет художника. Увидеть дальше и глубже других, иначе бессмысленно его существование. Что касается «влечения» и «захвата», то они идут в подмогу «дерзости глазомера». Это определение открывалось мне из месяца в месяц, из года в год, все наполняясь новым и новым смыслом. То оно выглядело вторым именем искусства, то свойством художника, то особенным качеством, названным еще у Пушкина в «Пророке»: «Отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы».

Я читал:

Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

До того, как прочитать эти строки, и после того, как я узнал их, Борис Пастернак виделся мне человеком бескорыстным и бесстрашным, беспощадным к себе и добрым к окружающим. Все то, что он писал, было, им самим, его жизнью. Так иногда во время беседы он обращался к стихам, и эти стихи звучали как продолжение беседы. Тот же голос, та же интонация, тот же лад и склад, строй и настрой.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

В 11-м номере читайте о деятельности величайшего русского  мыслителя, философа, критика и публициста XIX века Владимира Сергеевича Соловьева, материал, посвященный жизни Лва Троцкого,  о жизни и творчестве нашего гениального баснописца Ивана Андреевича Крылова, о кавказском генерале Петре Степановиче Котляревском о котором еще при жизни ходили легенды, а сегодня, оставшемся в историческом тумане забвения,  окончание детектива Ольги Степновой «Моя шоколадная бэби» и многое другое.



Виджет Архива Смены

в этой рубрике

Молодой Крылов

13 февраля 1769 года родился Иван Андреевич Крылов

Библиотека Владимира Высоцкого

25 июля1980 года ушел из жизни Владимир Семенович Высоцкий

Михаил Шолохов

11 мая 1905 года родился Михаил Шолохов

в этом номере

Братья Аргировы

Молодые мастера искусств

Откровенный диалог

Подводим итоги читательской летучки «Смена»-87»