Встреча через века

Георгий Мартынов| опубликовано в номере №823, сентябрь 1961
  • В закладки
  • Вставить в блог

Научно-фантастический роман

Наше время, ознаменованное поистине необыкновенными достижениями науки, ставит перед писателями - фантастами новые задачи и, если можно так выразиться, переводит этот жанр художественной литературы на орбиту большой вдохновенной мечты. Научная фантастика довольно быстро вырастает от наиболее легкого - локального решения темы, связанной с каким-либо гипотетическим научным открытием или техническим изобретением, к самому трудному - показу человека, живущего при коммунизме. Такое постепенное движение вперед и вверх по крутым ступеням осознанной задачи можно проследить на творческой эволюции ленинградского писателя-фантаста Г. С. Мартынова. Инженер по образованию, он пришел в литературу совсем недавно, в 1955 году. Первая его повесть, «220 дней на звездолете», посвященная экспедиции на Марс, была с интересом встречена читателями. Мартынов - добрый, мужественный романтик - с тех пор стал большим другом молодежи. Однако и эта первая повесть и две другие: «Сестра Земли» и «Наследство фаэ-тонцев», - объединенные в трилогию под общим названием «Звездоплаватели», написаны в традиционном для научной фантастики прошлых лет «узкокосмическом» ключе, когда главное внимание обращено на технические достижения и приключения. В новом свете предстал Мартынов перёд своими читателями в повестях «Каллисто» и «Каллистяне». Они посвящены описанию свободного, справедливого и высокоорганизованного общественного строя жителей далекой планеты. Последний роман Мартынова, «Встреча через века», вводит читателей в мир наших далеких потомков. Как и в «Туманности Андромеды», действие «Встречи через века» переносится на много времени (точнее, на два тысячелетия) вперед. В приложении к журналу «Вокруг света» «Искатель» № 2 за 1961 год была опубликована в сокращенном виде первая часть романа. Вот ее краткое содержание. Наш современник, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза Дмитрий Волгин, умирает в Париже. Для отправки на Родину его тело заключают в герметически запаянный свинцовый гроб. Во время войны погибла жена Дмитрия Ирина, врач партизанского отряда, казненная фашистами и посмертно удостоенная звания Героя Советского Союза. Дмитрия хоронят в СССР рядом с могилой его жены. В 39-м веке случайно находят свинцовый гроб и в нем высохший труп человека. Удается установить, кто именно был похоронен в этом месте. Комплексная наука будущего возвращает Дмитрия Волгина к жизни. Надо сразу же сказать, что воскрешение Волгина отнюдь не напоминает «воскресение Лазаря», повторенное множество раз писателями-фантастами, преследовавшими цель сделать своего современника свидетелем жизни будущего. Главы, в которых описывается медленное возвращение к жизни Волгина, едва ли не самые лучшие в романе. Величайший эксперимент - попытка постепенного оживления клеток тела Волгина, а затем воскрешение его - продолжался около десяти лет. В процессе эксперимента решалась и чисто моральная проблема: имеют ли право ученые во имя науки распорядиться судьбой человека помимо его воли? Вся Земля принимает участие в обсуждении этого необычайного, остро волнующего вопроса. Главным противником оживления явился отец биолога Люция - историк и археолог Мунций. И только после того, как Верховный совет науки, руководствуясь своей совестью и заботой о благе всего человечества, разрешает провести опыт, осуществляется оживление Волгина. Наступил наконец долгожданный миг, когда Волгин сам предложил Люцию: « - Идем! -сказал он. - Войдем в новый для меня мир.

- Постарайся полюбить его, - сказал Люций.

- Я его уже люблю. Это тот мир, к которому мы стремились, за который боролись и умирали». И вот широко распахиваются двери в тридцать девятый век. Вместе с Дмитрием Волгиным мы входим в этот чудесный мир будущего. с интересом знакомимся с его жителями, с их бытом, с их заботами и мечтами. Новый роман Мартынова, несмотря на глубокий драматизм личной судьбы Волгина, вынужденного жить вне своего времени, в новом мире, который так нелегко постигнуть, оптимистичен от первой до последней строчки. «Встреча через века» приковывает внимание читателя к самому главному - к представлениям о том чудесном будущем, о котором мы мечтаем и которое создаем повседневными нашими делами. С этого номера журнал «Смена» начинает публикацию романа «Встреча через века» с небольшими сокращениями. Вторая часть будет напечатана в этом году, третья - в начале 1962 года.

Владимир Дмитриевский

Глава первая 1

Земля меняет свое лицо. Море - никогда! Оно оставалось таким же, каким было во все эпохи и времена. Неизменное, оно присутствовало при всей истории человечества, населявшего его берега. Оно видело плоские галеры финикийцев, сменившиеся затем галерами греков. Оно оставалось таким же во все века владычества Рима, видело мавританскую культуру и крестовые походы. Оно присутствовало при падении Византийской империи, качало на своей могучей груди победоносные турецкие корабли и равнодушно поглощало их в сражении при Лепан-то. Оно видело Абукирский и Трафальгарский бои. Стальные громады броненосцев двадцатого века исчезали в волнах с такой же легкостью, как и деревянные корабли римлян. Из года в год, долгие века, море собирало богатую дань с человечества - дань кораблями, людьми, кровью... Но жизнь шла вперед, и человек победил стихию. Прекратилась дань кровью. Все реже и реже доставались морю и люди. Исполинские лайнеры смеялись над яростью волн. В третьем веке коммунистической эры люди окончательно покинули море. Безграничная и свободная стихия воздуха стала их единственным путем сообщений. И полторы тысячи лет море пустынно. Изредка появляются на его поверхности изящные яхты любителей морских прогулок или какой-нибудь арелет, повинуясь капризу сидящего в нем человека, опустится на воду и скользит по ней, напоминая своим видом грозное оружие прошлого - торпеду. Исчезли огромные корабли, забылась морская профессия, и само слово «моряк» стало незнакомо людям. Но море оставалось все тем же... Неумолчно шумит извечный прибой. Одна за другой приближаются к берегу сине-зеленые волны, становятся выше, одеваются гребнем белой пены и, с замирающим гулом обрушиваясь на прибрежную гальку, откатываются обратно, уступая место следующим. Волна за волной! Годы, века, тысячелетия! «Так было, есть и будет», - подумал Волгин. Он был один на обширной террасе, увитой зеленью дикого винограда. Опустив на колени книгу, Волгин задумчиво следил за неустанной игрой прибоя. Прибой был такой же, как и в двадцатом веке, и было приятно смотреть на него. Это было единственное, что оставалось прежним. Все остальное изменилось. Дом и терраса были выстроены не из дерева и не из камня. Материал напоминал пластмассу, но не был. ею. Мебель и все предметы обихода были иными по форме. Листья винограда были не такими, как раньше, и вся растительность в саду и вокруг дома казалась больше и сочнее прежней. Книга, которую он держал в руках, по внешнему виду была такой же, как книги его юности, но была написана на несуще-ствовавшем раньше языке. Все изменилось за те тысячу девятьсот лет, которые он пролежал в своей могиле, все стало другим. Только море и прибой да еще небо были прежними. Волгин часами смотрел на водную равнину, уносясь мыслью в далекое, а для него такое близкое прошлое. Возникали перед ним образы давно умерших близких, появлялись города и села, дороги и мосты, поезда и пароходы; вся многообразная техника родного века, пусть примитивная и убогая с современной точки зрения, но милая и дорогая его сердцу. Незаметно подкрадывалось чувство тоски, и Волгин, стараясь не поддаваться ему, переставал смотреть на море и вновь брался за книгу. Он читал историю техники. Талантливо написанная книга была предназначена для детей, и Волгин, никогда не имевший больших знаний по технике даже своего века, выбрал ее, так как не без оснований считал, что не справится с более серьезным сочинением. Произведение неизвестного автора (в заголовке не стояло никакого имени) в популярной форме описывало технические средства, которыми пользовались люди начиная с пятнадцатого века христианской эры и до настоящего времени. Чем дальше читал Волгин, тем больше крепло в нем убеждение, что эта детская книга для него слишком трудна. И это происходило не по вине автора, а только потому, что у Волгина не было знаний по самым основам излагаемого предмета. «Как жаль, - думал он, - что я юрист, а не инженер! Видимо, мне придется взяться за учебники для начальной школы». В отношении языка Волгин не испытывал никаких затруднений. За четыре месяца пребывания в доме Мунция, на берегу Средиземного моря, Волгин изучил современный язык так, что мог свободно говорить и читать на нем. Основу этого языка составлял русский язык, дополненный латинским. Грамматика его была проста и логична. Хорошо зная французский и немецкий языки, Волгин легко и быстро перешел на современный, чем вызвал искреннее удивление своего учителя Мунция. Волгин старался не только говорить, но и думать на новом языке, чтобы лучше и глубже овладеть им, и это ему удавалось. Он все реже и реже ловил себя на том, что думает по-русски. Он знал, что родной язык никогда ему не понадобится, так как на всей Земле его знали только историки и отдельные люди вроде Люция. Против воли, почти бессознательно Волгин относился ко всему, что его окружало, с затаенным чувством ревности, но не мог не признать, что по богатству и выразительности новый язык оставлял далеко позади все старые языки. Волгин еще не брался за художественную литературу, хотя она очень интересовала его, справедливо полагая, что первым делом надо узнать историю общества и историю техники, чтобы ориентироваться в обстановке, которая будет встречаться в романах. Историю общества он уже закончил. Он узнал все, что произошло на Земле после его первой смерти (Волгин называл свою смерть в Париже первой, потому что рано или поздно должна была наступить вторая). По этому вопросу ему не пришлось прочитать почти ни одной книги. Их заменили беседы с Мунцием, который не только рассказывал Волгину о прошлом, но и показывал ему в одной из комнат своего дома исторические и хроникальные фильмы, которые специально для этой цели получал из центрального архива планеты. Подавляющее большинство этих фильмов было цветными и объемными и только самые древние, современные Волгину, были хорошо ему известными черно-белыми плоскими картинами его юности. Он был потрясен, когда в самом начале своих лекций Мунций продемонстрировал картину «Ленин в Октябре», которую Волгин видел почти две тысячи лет тому назад. Благодаря фильмам Волгин не только слушал, но и видел историю, как бы оживавшую перед его глазами. Он видел людей, которые жили после его смерти и в то же время задолго до настоящего времени, и это создавало странную путаницу в его представлениях о них. Для современного мира это были люди прошлого, но для Волгина они были одновременно и людьми будущего. Техника кино была так же далека от того, что знал Волгин, как нынешний век от двадцатого. Не было привычного экрана. Фильм демонстрировался в обыкновенной комнате с обыкновенной мебелью. Аппарат представлял собой небольшой металлический ящик, который ставился на что-нибудь не позади, а впереди зрителей. Свет в комнате не тушился, демонстрация шла при обычном освещении, исходящем от невидимых источников. Казалось, что этот свет испускают из себя стены и потолок комнаты. Из книги, которую Волгин читал сейчас, он знал, что «век электричества» закончился вскоре после его первой смерти, сменившись «атомным веком», за которым последовали другие, со все более и более непонятными названиями. В восемьсот шестидесятом году новой эры вся техника основывалась на энергии неизвестных и совершенно непонятных «катронов». Мунций закладывал в аппарат маленькие кассеты, напоминавшие Волгину те, которые в его время служили для фотоаппаратов типа «ФЭД». Потом он садился рядом с Волгиным, и сеанс начинался. Исчезал, становился невидимым аппарат и сама комната, где они находились. С полной иллюзией действительности появлялись действующие лица фильма, окружающая их обстановка, леса, горы, просторы океана, реки и озера. Невозможно было отделаться от впечатления, что видишь настоящих людей и природу, а не их изображения, когда в двух шагах волновалась людская толпа или открывался широкий простор моря, слышался шум волн и лицо обвевал морской ветер. Только свойственная кинематографу мгновенная смена декораций напоминала, что это не настоящая жизнь. видя перед собой исторических деятелей прошлого, слыша их разговор так близко от себя, Волгин невольно боялся, что изображения увидят его: так реальны и естественны были они. Он ловил себя на том, что часто забывал, что происходит перед ним, и вел себя так, словно присутствовал при беседах. Опомнившись, он украдкой смотрел на Мунция: не смеется ли тот над ним? Но лицо гостеприимного хозяина всегда было серьезно. Мунций внимательно следил за происходящим на «экране» и изредка вполголоса давал пояснения, если сюжет мог стать непонятным Волгину. «Если бы у меня были дети, - думал он, - я смог бы увидеть своих потомков, живших через тысячу лет после меня и одновременно тысячу лет тому назад». Кончалась картина, и мгновенно, как в сказке, появлялись опять стены комнаты и маленький чудесный «киноаппарат». Мунций менял кассету, и снова в нескольких шагах шла реальная и волшебная в своей непонятности жизнь живых призраков. Когда нужно было продемонстрировать старую картину, требующую экрана, Мунций нажимал на аппарате кнопку, и перед ними, прямо в воздухе, появлялся белый прямоугольник, плотный и неподвижный, как настоящий экран двадцатого века. После сеанса, продолжавшегося обычно часа три, Волгин долго не мог отделаться от смутного волнения. Все это было так необычно, так непохоже на то, что он знал. Неожиданно ставшая современной ему техника тридцать девятого века производила ошеломляющее впечатление, тем более, что Волгин совершенно не понимал ее основ. «Если бы к нам, в двадцатый век, - часто думал он, - попал человек второго века нашей эры, он, вероятно, испытал бы такое же чувство при виде телефонов, радио и кино, какое я испытываю сейчас».

- Это совершенно неверно, - сказал Мунций, когда Волгин поделился с ним своими мыслями. - Вы недооцениваете роль двадцатого века в развитии науки и техники. Вы сможете через определенное время понять все, что сейчас изумляет вас, а человек не только второго, но и пятнадцатого века ничего не понял бы в технике двадцатого. Все основы нашей современной науки были заложены в девятнадцатом и двадцатом веках. Мы, историки, называем их «веками начала», и не только потому, что тогда началась наша наука, а еще и потому, что именно тогда были заложены основы общественной жизни, которая является фундаментом науки. Ваша беда, Дмитрий, заключается в том, что вы не имеете технического образования и плохо знали современную вам технику. Поэтому вам так трудно сразу разобраться в нашей. Но что вы в ней разберетесь, не может быть никакого сомнения. Эти слова доставили Волгину большое удовлетворение. Он не сомневался, что Мунций говорит искренне, говорит то, что думает. Были случаи, когда старый ученый открыто и прямо высказывал мысли, которые не могли быть приятны Волгину. Он уже знал, что откровенность является отличительной чертой его новых современников, что они всегда и во всех случаях говорят друг другу правду. Да и откуда могла взяться ложь в их жизни? Для нее не было оснований, не существовало побудительных причин. За прошедшие месяцы Волгин часто думал о своем положении в мире, куда он скоро вступит полноправным членом нового общества. Не покажется ли он слишком отсталым, не произведет ли впечатление дикаря? Ведь с точки зрения современных людей он абсолютно неграмотен, ничего не знает, ни о чем не имеет представления. Он понимал, что вопрос о средствах к существованию не встанет перед ним никогда. И не потому, что он был на особом положении «гостя», а просто потому, что этот вопрос не существовал больше на Земле. Но Волгин не хотел ограничиться ролью наблюдателя, он хотел трудиться наравне со всеми. Как добиться равного положения? Только трудом, другого пути не было. С еще большим усердием он «вгрызался» в технические книги, не стесняясь обращаться за объяснениями к Мунцию, если что-нибудь было непонятно. Но историк и археолог не всегда мог удовлетворить Волгина своими ответами, когда вопросы касались областей, мало ему знакомых. В таких случаях, которые становились все более частыми, Волгин испытывал своеобразное удовольствие - ученый, академик тридцать девятого века не все знает, следовательно, разница между ними в умственном отношении не так уж безмерно велика! «Нас разделяет не бездонная пропасть, - думал Волгин, - а только глубокий ров, через который можно перебросить мост. И я это сделаю!» Ему ничто не мешало осуществить это намерение. Все, что могло ему понадобиться для самообразования, было к его услугам. Он мог бы получать исчерпывающие консультации у любого ученого Земли и этим ускорить свою подготовку, но не хотел ни к кому обращаться, кроме Мунция и изредка навещавшего его Люция. Он понимал, что сам себе ставит препятствия и затрудняет задачу, но был не в силах преодолеть ложное самолюбие. Он твердо решил, что появится в мире только тогда; когда «мост» будет закончен. Физически Волгин чувствовал себя прекрасно, был до краев наполнен энергией. Его ум работал ясно и четко. Никогда раньше его память не была столь цепкой. Из рук Люция и Ио его тело вышло более «молодым», чем было в дни настоящей юности. Жизнь кипела в нем. Он работал по двенадцать часов в день, вызывая этим неудовольствие Люция, который знал обо всем, что касалось Волгина, от Мунция. Но на все упреки своего «отца» Волгин отвечал одной фразой: «Я хочу скорее войти в мир», - и Люций не мог найти убедительный ответ на это. «Отшельничество» Волгина удивляло его и Мунция, было им непонятно, но они даже не пытались переубедить Волгина. Такова была воля Дмитрия, и никому не пришло бы в голову усомниться в его праве поступать, как ему угодно. Волгина часто поражало, что за все четыре месяца никто не сделал попытки увидеть его. Ни один человек не появлялся в доме, хотя решительно ничто не мешало любому любопытному сделать это. Даже Люций перед каждым своим прилетом спрашивал разрешение у Волгина. Если бы воскресший человек появился в двадцатом веке, не было бы отбоя от желающих любым способом посмотреть на него. Дом Мунция стоял совершенно открыто. Никакие заборы или ограды не отделяли прекрасный сад от остальной местности, двери не имели запоров. Но никто не нарушал одиночества Волгина. Ни один арелет не пролетал низко над домом. Люди тридцать девятого века свято исполняли его желание быть одному, довольствуясь только обществом Мунция. Это желание было известно всем. И ни у кого не явилось искушение удовлетворить свое любопытство раньше времени... Думая об этом, Волгин начинал понимать то, что сперва показалось ему таким странным, - всеобщую тревогу за последствия оживления, произведенного без его согласия. Он понял, что в этом мире личная воля человека священна для всех остальных, что уважение друг к другу стало второй натурой. Он захотел быть один, и его желание исполнялось просто и естественно. Возможности иного поведения эти люди не могли себе даже представить. Это была та подлинная свобода, о которой в его время можно было только мечтать. Волгин хорошо знал, что его появления ждут с нетерпением. Все население Земли хотело увидеть его. Он сам так же стремился к этому. С каждым днем все труднее становилось выдерживать намеченный срок подготовки. Волгин старался ускорить приближение знаменательного дня. Еще месяц или полтора - и воскресший человек двадцатого века появится среди своих новых современников. 2 Все, о чем Волгин читал в книгах - достижения науки и техники, условия жизни человечества, - все имело для него характер абстракции. Он ничего еще не видел собственными глазами, знал обо всем только теоретически. Но все же современная жизнь на каждом шагу вторгалась в его уединение. Дом Мунция, хотя и стоял в стороне от других домов, был домом тридцать девятого века, и жизнь в нем проходила в тех же условиях, что и в других домах на Земле. Эти условия были непривычны и удивительны для Волгина. Кроме него и Мунция, в доме не было ни одного человека. Они жили вдвоем, а когда Мунций улетал, иногда на несколько дней, Волгин оставался совершенно один. Окруженный густым садом, где росли деревья самых разнообразных пород, собранных, казалось, со всех концов света, дом был невелик по размерам. В нем было всего пять комнат: две спальни, кабинет, столовая и туалетная, где стояли гимнастические приборы и небольшой аппарат для «волнового облучения», которому Волгин, по требованию Лю-ция, должен был подвергаться два раза в день - утром и вечером. Но и такая квартира, по понятиям Волгина, не могла находиться в порядке без заботы со стороны людей. Но ни Мунцию, ни ему самому никогда не приходилось об этом думать. В доме всегда было удивительно чисто. При постоянно открытых окнах нигде не было ни пылинки. Время от времени Волгин замечал, что полы в доме выглядели только что вымытыми, но как и когда это делалось, он ни разу не видел. То же самое происходило с полом террасы и даже со стенами дома. Дорожки сада всегда были аккуратно подметены, а кусты и деревья политы. На вопрос Волгина Мунций ответил, что все это делается автоматически, специальными машинами.

- Но почему их не видно? - спросил Волгин.

- А зачем их видеть? Они делают свое дело, не беспокоя людей.

- Под чьим управлением?

- Механизмами-уборщиками каждого дома, - ответил Мунций, - управляет один главный аппарат. Впрочем, не только дома, а и каждого населенного пункта, каждого города. Такие аппараты установлены всюду, по всей Земле. Их задача - следить за порядком. Они связаны с рядом подчиненных им машин, которые, получая командный сигнал, выполняют все нужные работы старательно и аккуратно. Однажды Волгину удалось увидеть «садовника». Проснувшись раньше обычного и не одеваясь, Волгин вышел на террасу. Среди деревьев сада двигалось что-то неопределенное и, как показалось Волгину, прозрачное. Это «что-то» быстро исчезло и больше не появлялось. Обойдя весь сад, Волгин так и не выяснил, куда скрылся загадочный механизм. Расспрашивать Мунция более подробно Волгин не хотел. Он боялся, что не сможет еще понять принцип устройства «уборщика». «Все в свое время, - подумал он. - Сперва надо овладеть основными знаниями, а затем уже знакомиться со всем более основательно, не рискуя вызвать улыбку своим невежеством». Приняв такое решение, Волгин встречал все новое, что появлялось перед ним, с внешней невозмутимостью. Он почти никогда не спрашивал, что, как и почему, а только внимательно наблюдал и запоминал, чтобы спросить потом. Они завтракали, обедали и ужинали дома. Мунций каждый вечер спрашивал Волгина, что он хочет получить на следующий день, и ни разу не было случая, чтобы заказанное блюдо не появилось на их столе. Откуда брались эти блюда, куда исчезала грязная посуда, кто и как сервировал стол, а затем убирал его, Волгин не знал. Все, что было заказано, подавалось сразу. И пока они ели первое блюдо, второе не остывало - сосуды всегда оставались горячими. Несколько раз Волгин делал попытки застать «официантов» за работой, но ни разу не добился успеха. Если он находился в столовой, стол не накрывался, если он намеренно задерживался после еды, никто не убирал со стола. То же самое происходило и с уборкой комнат. Никак не удавалось увидеть упорно скрывавшиеся машины. Постель приводилась в порядок в его отсутствие, а вечером Волгин заставал ее приготовленной ко сну. Белье, как постельное, так и носильное, всегда было чистым и свежим. Каждые десять дней верхняя одежда куда-то исчезала, а вместо нее появлялась новая, того же покроя и того же цвета. Мунций был здесь ни при чем, за одеждой и бельем следили опять-таки автоматы. Мунций заметил недоумение Волгина и сказал ему: - Не пытайтесь увидеть работу механизмов, из этого все равно ничего не выйдет. Главный аппарат не даст сигнала, если в помещении, где должна быть произведена работа, кто-нибудь находится. Вы, конечно, можете поймать момент и застать их, так сказать, врасплох. Но в этом случае они тотчас же скроются. Это сделано из соображений безопасности. Ведь механизмы не думают и не рассуждают. Они работают вслепую, не обращая внимания ни на что. Неосторожность может привести к ушибам и даже увечьям, особенно если в доме есть дети. Если вам так хочется увидеть, то надо выключить контрольный прибор. Но я не знаю, как это делается. Для этого придется вызвать механика. - Нет, - ответил Волгин. - Пока не надо никого вызывать. Я могу подождать. Когда Мунций был в отъезде, Волгин не давал никаких заказов и ел то, что находил на столе. Но он скоро заметил, что все подаваемые ему блюда были именно теми, которые он раньше чаще всего заказывал. Кто-то или что-то запомнило его вкус. Дом был «по горло» насыщен техникой, создающей максимальный комфорт его обитателям. Все делалось само собой, и делалось именно так, ак было нужно. Создавалось впечатление, что невидимые автоматы внимательно и заботливо следят за людьми, знают их желания и даже слышат их мысли. Волгина долго поражал «фокус» с освещением комнат. Источников света нигде не было видно - светились стены и потолки. Но сила их света целиком зависела от желания человека. Стоило только подумать, что в комнате недостаточно светло, как тотчас же свет становился ярче. Стоило пожелать темноты - и стены «потухали». Двери открывались сами собой, когда кто-нибудь подходил к ним, и сами собой закрывались за человеком. В туалетной комнате не было ни одного крана, вода появлялась словно по волшебству и переставала течь, когда человек больше не нуждался в ней. Волгин нисколько бы не удивился, если после умывания невидимые руки схватили бы полотенце и вытерли ему лицо. Волгину уже все казалось возможным. В кабинете Мунция стояло несколько совершенно прозрачных, почти неразличимых глазом шкафов с книгами. Волгин знал, что эта «роскошь» является не правилом, а исключением. Обычно книг не держали в доме, их можно было получать в любой момент из многочисленных книгохранилищ, и получать, не выходя из дома. Но Мунций по роду своей деятельности нуждался в личной библиотеке. Тут было много обычных, привычных Волгину книг в обычных переплетах, но находились и другие - непривычные и странные для него. Это были маленькие металлические трубочки, сантиметров восьми длиной. На каждой из них было выгравировано название и, очень редко, имя автора. В углу, на небольшом столике, стоял аппарат, сделанный из какого-то материала, напоминавшего горный хрусталь. Книга-трубка вставлялась в специальное отверстие этого аппарата, поворачивалась крохотная рукоятка - и чистый красивый голос начинал читать книгу. Громкость и скорость чтения регулировались той же рукояткой. Можно было слушать, сидя в мягком удобном кресле или лежа. Но это было не все. В той же трубке, помимо текста, заключалось еще и изображение - книга была «иллюстрирована». При желании можно было не только слушать, но и следить за текстом по движущимся на стенке аппарата «живым» иллюстрациям подобно тому, как в двадцатом веке люди смотрели кинофильмы на экране телевизора. Каким образом удавалось вместить в восьмисантиметровую трубочку довольно объемистую книгу и относящийся к ней «фильм», Волгин не мог понять. Он часто пользовался этими трубочками при своих занятиях и скоро привык к ним. Техника чуждого ему мира становилась понятнее, если он не только читал о ней, но и видел воочию машины и аппараты. Тем же способом он ознакомился со многими городами, описание которых было в библиотеке Мунция, видел новые виды транспорта и даже совершил полет на Луну, с огромным интересом «прочтя» описание какой-то научной экспедиции на спутник Земли. В этой экспедиции участвовал сам Мунций, и Волгин мог видеть его за работой. Тут же, в кабинете, помещался аппарат, который назывался телео-фом и являлся отдаленным потомком телефона двадцатого века. Во всем доме не было ковров, портьер и тому подобного, люди избегали создавать скопища пыли, которые затруднили бы работу убирающих машин, но в одном из углов кабинета лежал ковер или что-то очень похожее на него. На нем стояло кресло, а на стене помещался маленький диск с концентрически расположенными цифрами. Это и был телеоф. Действие этого аппарата было настолько поразительным и непонятным, что Волгин, несмотря на четыре прошедших месяца, так и не мог вполне привыкнуть к нему и каждый раз испытывал волнение, собираясь воспользоваться этим «телефоном». Внешне все было просто. Он садился в кресло (пользоваться телео-фом стоя было нельзя) и, нажимая по очереди на цифры, набирал личный номер Люция. Ни с кем, кроме своего «отца», Волгин не соединялся. Проходило некоторое время, и в центре диска вспыхивала зеленая точка. Это означало, что Люций услышал вызов, подошел к аппарату и сел в такое же кресло у себя дома. Тогда нужно было нажать на зеленую точку. Каждый раз Волгин усилием воли заставлял себя выполнить это последнее действие. То, что происходило затем, казалось ему чем-то вроде галлюцинации. Как только он нажимал на зеленую точку - в двух шагах, на другом конце «ковра», появлялось второе кресло и сидящий в нем Люций. Они могли разговаривать совершенно так же, как если бы находились действительно в одной комнате, а не в тысячах километрах друг от друга. Даже звук голоса Люция исходил от того места, где Волгин видел его губы. Изображение было так реально и плотно, что предметы, находящиеся за призраком, не были видны, заслоненные им.

- Встань! - сказал Люций во время их первого разговора по телео-фу. - Пройди вперед, и ты убедишься, что плотность изображения только кажущаяся. Как только ты встанешь с кресла, я перестану видеть тебя, но ты по-прежнему будешь видеть меня. Смелее! Волгин тогда встал и сделал так, как советовал Люций. Он прошел сквозь кресло и сквозь человека, сидящего в нем. Оглянувшись, он не увидел ни того, ни другого. Но когда он вернулся на свое место, изображение снова появилось.

- Мне трудно воспринимать такие вещи, - сказал Волгин. - Я их совершенно не понимаю.

- В этом нет ничего удивительного, - ответил Люций. - Сделать такой скачок во времени, какой выпал на твою долю, - это не пустяк. Но придет время, и ты перестанешь удивляться.

- Придет ли? - вздыхал Волгин. Если вызов исходил от самого Люция, Волгин узнавал об этом по тихому, мелодичному звону, который раздавался во всех комнатах дома и на террасе. Тогда ему нужно было только подойти к телеофу и сесть в кресло. Изображение его собеседника появлялось сразу, и Волгин отлично знал, что там, где находился Люций, в этот самый момент появлялся и он, Волгин. Много раз разговаривали они таким образом, но Волгин все еще не мог привыкнуть к этому чуду тридцать девятого века, был не в силах относиться к нему спокойно. По телеофу можно было говорить с любым человеком, где бы он ни находился на Земле. И изображение каждого вызванного к разговору послушно появлялось в любом доме. Подобная радиокинотехника была недоступна пониманию Волгина. Телеоф прочно вошел в быт уже несколько веков тому назад. Люди так привыкли к нему, что не могли себе представить возможности обходиться без него. Отсюда возникло и привилось странное выражение, которое Волгин слышал часто: «видеться в натуре». Это означало, что люди увидят друг друга не по телеофу. Это были стационарные установки, и пользоваться ими можно было только в домах. К ним прибегали тогда, когда хотели видеть своего собеседника. Если же разговор был недолгий и люди находились вне дома, им служили карманные аппараты, называвшиеся также телеофами, но действующими иначе. Переносный телеоф представлял собой небольшую плоскую коробку, легко умещавшуюся в кармане. Коробка не открывалась, и на ней не было ни отверстий, ни кнопок. Каждый человек в мире имел свой личный номер, закреплявшийся за ним от момента рождения и до смерти. Например, Люций имел номер «8889-Л-33», Мунций - «1637-М-2», Первые четыре цифры назывались «индексом», а находящиеся за буквой имени - «номером». Сам Волгин получил свой личный номер в первый же день пребывания в доме Мунция. В виде исключения, а может быть, и для того, чтобы подчеркнуть необычность владельца, его номер не имел индекса и был двузначным - «Д-1». Для вызова нужного человека достаточно было вынуть телеоф из кармана и, держа его близко ко рту, назвать номер. Сигналом вызова служил звук, похожий на гудение зуммера. При разговоре аппарат находился в руке, и, чтобы слышать его, не надо было прикладывать к уху. Кроме нужного разговора, никакие другие слышны не были, так как каждый номер имел свою, строго определенную длину волны. Крохотный «радиотелефон» вызывал чувство восхищения своим совершенством. Он был вечен. От рождения до смерти он верно служил человеку, часто переходя от умершего к его друзьям или родственникам, пожелавшим иметь его как память о прежнем владельце. В случае утери или случайной порчи карманный телеоф легко было заменить на ближайшем складе, где дежурный механик а несколько минут настраивал выбранный экземпляр на нужный номер, если новый владелец сам не мог этого сделать. 3 Отложив в сторону книгу, Волгин спустился по ступенькам террасы. Прямая аллея, обрамленная с обеих сторон цветочными грядами, вела от дома к морскому пляжу. Густые ветви деревьев сплетались над нею, образуя зеленый свод. Море казалось темно-синей стеной, закрывавшей выход, незаметно переходящей в синеву неба. Волгин решил выкупаться, так как день был очень жарким. Как только он вышел из коридора аллеи, широкий простор словно распахнулся перед ним. Волгин подошел к воде и залюбовался картиной. Сверкающей гладью раскинулась необъятная даль. Горячее небо юга изливало потоки раскаленного воздуха. Как всегда, прекрасно было это побережье, былая жемчужина Франции - благодатная Ривьера. Волгин вспомнил, как почти две тысячи лет тому назад был здесь, приехав из Парижа. Непрерывная линия роскошных отелей и частных вилл тянулась тогда по берегу, который казался сейчас сплошным садом. Бесследно исчезла былая Ривьера ди Понента. Субтропическая зелень подступала к самому морю. В этой зелени прятались небольшие дома, подобные дому Мунция. В них жили ученые, работавшие в учебных комбинатах, расположенных в тех местах, где когда-то находились Ницца и Ментона. Даже следа не осталось от этих двух городов. Волгин закрыл глаза, подставляя лицо лучам Солнца. И вдруг показалось ему, что все случившееся с ним - болезнь, смерть, воскрешение, - все было только сном, мимолетным капризом воображения, галлюцинацией. Вот сейчас он откроет глаза, и действительность вступит в свои права. Он увидит прежнюю Ривьеру, нарядно одетых людей, белые паруса яхт, услышит вокруг себя многоязычный говор интернациональной толпы... Высокая волна с гулом обрушилась на берег, залив пеной ноги Волгина. Он вздрогнул и очнулся. Пустынный берег новой Ривьеры по-прежнему окружал его. Но почему пустынный?.. Почему ему показалось так?.. Вон, справа и слева, везде видны люди. Их не так много, как было когда-то, но берег совсем не пустынен. В двухстах метрах от Волгина трое людей с разбегу бросились в море. Ему показалось, что это три молодые девушки. Долетевший до его ушей веселый, серебристый смех подтвердил догадку. Нет старой Ривьеры! Она исчезла в бездне времени и никогда не вернется. Всем людям, всей Земле принадлежит новая Ривьера. Близко от Волгина три представительницы юного поколения новой Земли весело резвились в воде. Каждую минуту долетал к нему их беззаботный смех. Что знают они, эти девушки, о двадцатом веке? Как они представляют его себе? Для них все, что близко и понятно Волгину, - история древности. Вероятно, они знают об этом так же, как сам Волгин знает о жизни Древнего Рима. А он? Эти девушки не могут не знать, что воскресший человек двадцатого века живет тут же, рядом с ними. Они не могут не видеть одинокой фигуры на берегу, возле дома Мунция, вероятно, хорошо им знакомого. И по внешнему виду, а главное, по росту, давно догадались, кто этот одинокий человек. Так почему же они не подплывают ближе, чтобы взглянуть на него? Неужели чувство любопытства, свойственное юности, не знакомо им? «Плывите, девушки, если вам этого хочется! Подойдите ко мне, дайте мне почувствовать вашу близость! Ведь вы мои новые современники. Если бы вы могли догадаться, как нужны мне ваши юные счастливые лица, как трудно стало жить без людей, вы, конечно, явились бы сразу. Но вы этого никогда не сделаете. Я сам воздвиг между нами глухую стену, и только я сам могу снести ее. А если я подплыву к вам? Как встретите вы меня? Испугаетесь? Или дружески улыбнетесь?» На мгновение Волгину мучительно захотелось броситься в воду и поплыть к ним, этим девушкам - людям нового мира, - но он сдержал свой порыв. Ничего, кроме неловкости, не могло из этого получиться. Его встретят с недоуменной улыбкой, и все три сразу убегут от него. Он глубоко ошибался и не мог еще осознать всей глубины этой ошибки. Он не знал людей нового мира. Только много времени спустя, вспоминая этот эпизод, Волгин смог представить себе с полной достоверностью, как встретили бы его появление три девушки. Он отвернулся от них. Последние дни все чаще и чаще являлось у него желание приблизиться к людям, прекратить затворничество.

- Пора кончать! - сказал он самому себе. - Довольно! Пусть смотрят на меня, как хотят, но больше я не могу быть один! Раздевшись, Волгин с наслаждением погрузился в прохладные волны прибоя. Он хорошо умел плавать и в годы студенчества нередко участвовал в соревнованиях. Вспомнив об этом, он подумал: «Сохранился ли в мире спорт и спортивные игры?» В беседах с Мунцием он почему-то ни разу не коснулся этого вопроса. Он знал только, что гимнастика распространена повсеместно на всей Земле, но проводятся ли по ней соревнования, он не знал. Волгин далеко отплыл от берега. С острой радостью ощущал он силу своих рук, уносящих тело вперед в стремительном кроле. Только в дни юности мог он плыть так долго и в таком темпе. Живя в Париже, он иногда посещал бассейн и постепенно убеждался, что стареет, что плавать долго и быстро становится все труднее. И вот он снова силен и молод. Каким волшебством вернулась к нему юность? Как Мефистофель из поэтической сказки Гете, Люций вернул не только молодость, но и самую жизнь. «Поистине человек всесилен!» - думал Волгин. Он плыл все дальше и дальше. Море было спокойно. Сзади, от берега, доносился к Волгину едва слышный шум прибоя. Оборачиваясь, он ясно различал на горизонте мыс Монако. В его время там помещался всемирный притон Монте-Кэрло. Что находится там сейчас? Почувствовав утомление, Волгин перевернулся на спину и долго лежал, слегка покачиваясь на длинных волнах зыби. Должно быть, они пришли от Гибралтара, из просторов Атлантического океана. Неизвестно откуда взявшееся облако закрыло Солнце - и палящие его лучи потеряли свою силу. Волгин лениво отдался приятной истоме отдыха. Какой-то арелет показался со стороны берега и низко пролетел над Волгиным. Он с улыбкой подумал, что пилот, вероятно, не знает, кто этот одинокий пловец, так далеко заплывший в море, потому что иначе не счел бы возможным пролететь прямо над ним. Куда летит этот человек? На остров Сицилию или в Африку? Ничто не мешает свободным людям летать где угодно и когда угодно. На Земле нет границ и кордонов, ни у кого не надо испрашивать разрешения посетить любое место. Но арелет вернулся. На этот раз он еще ниже пролетел над Волгиным, и ему показалось, что человек, сидящий в машине, внимательно посмотрел на него. На мгновение арелет даже остановился, повиснув прямо над Волгиным. Потом он полетел дальше и скрылся. И Волгин понял, что человек этот никуда не собирался лететь. Он прилетал сюда из-за него, Волгина. Люди, державшиеся от него в отдалении, заметили, как он уплыл в море, видели, что он все дальше и дальше удаляется от берега, и забеспокоились. «Действительно, - подумал Волгин, - если бы я утонул, это было бы для них ужасной катастрофой». Десять минут, которые он пролежал неподвижно, полностью вернули силы. Он поплыл обратно в том же стремительном темпе. Мунций ждал его на берегу. Обычно он этого никогда не делал. Наверное, кто-нибудь сообщил ему, что его «внук» подвергает себя опасности. Но старый ученый ничего не сказал, когда Волгин вышел из воды, ничем не обнаружил беспокойства, владевшего им все это время.

- Вы долго купались, - заметил он. - Обед уже ждет нас.

- А почему вы не купаетесь? - спросил Волгин. - День очень жаркий.

- Я это уже сделал, - просто ответил Мунций, и Волгин почувствовал скрытый упрек в этом ответе. «Не следует больше волновать их, - подумал он. - Впредь буду плавать вдоль берега. Да и в самом деле, какое право я имею рисковать собой: слишком дорого я им стоил».

Продолжение следует.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

Виджет Архива Смены

в этом номере

На главных подступах

Обсуждаем письмо рабочих депо Москва - Сортировочная