Лев Толстой

  • В закладки
  • Вставить в блог

Я пишу о Толстом, а думаю об одном – увы! – слишком близком знакомом, который уже успел порастерять почти все светлые мечты юности и растратить нравственные возможности свои, ибо гораздо больше, чем их осуществление, заботили его удобства собственного тела, состояние теперешнего духа, благополучность сиюминутного положения. Что осталось у него от идеалов? Разве что желание и умение со вкусом поговорить о них.

Почему так быстро, в каких-то двадцать–двадцать пять лет происходит у иных эта растрата самого главного? Не хватает сил? А может быть, просто с самого начала человек был ориентирован на чересчур близкие и легко достижимые цели? И запал кончился, ибо и рассчитан был на недолгое действие. Идейность – это понятие, обозначающее прежде всего масштабность и долгоденствие цели. Может быть, секрет таланта Толстого именно в этой идейности? В том, что уже восемнадцатилетним на вопрос «Какая цель жизни человека?» он ответил самому себе в своем дневнике: «Какая бы ни была точка исхода моего рассуждения, что бы я ни принимал за источник оного, я прихожу всегда к одному заключению: цель жизни человека есть всевозможное способствование к всестороннему развитию всего существующего». И несколько дальше: «Я был бы несчастливейший из людей, если бы я не нашел цели для моей жизни – цели общей и полезной...»

Меньше всего максимализм Толстого может быть отнесен к разряду чудачества, к тому самому состоянию, которое происходит по распространенной поговорке «от жиру». Кстати говоря, наши представления о жизни привилегированных сословий прошлого нередко восходят к тем не очень умным и не очень точным кинофильмам, которые по-мещански любуются сусальной роскошью «кинодворянских» гнезд. А миллионы нетитулованных и непривилегированных сегодняшних молодых людей живут материально куда лучше, чем жил этот богатый граф, если под материальным понимать одежду, питание и сумму удобств, удовольствий и впечатлений. Что же касается чудачеств Толстого, то ни соха, за которой он ходил, ни сапоги, которые он сам тачал, ни рубахи, которые сам шил, не могут быть показателями, Хотя именно они и бросались прежде всего в глаза. Его старый князь Болконский тоже баловался за токарным станком. Но именно баловался, хотя и относился к этому своему занятию вполне серьезно, и все же баловался, потому что делал все это только для самого себя. Сочетание одаренности и барственности, фронды и ума так и осталось НИЧЕМ. Вот она, действительно чудаковатость, странность, юродивость.

У Толстого все было иначе. Он страдал и мучился от невозможности достичь того идеала, который (он это совершенно точно знал) возможен. Он это знал потому, что идеал сам выращивал в собственной душе. Не подсмотренный, не вычитанный, не подслушанный, как это порой случается. Нет, его идеал рождался в процессе раздумий, наблюдений, размышлений. Какой интенсивной и напряженной была его духовная жизнь! Как он сравнивал самого себя, каков он есть, с тем, каким мог и должен был стать! Вот откуда бралась эта жестокость и непреложность самоосуждения: «Что я такое? Один из четырех сыновей отставного подполковника... не получивший ни светского, ни ученого образований... (Это он записывает, будучи уже автором «Детства», «Отрочества», «Набега»!) Я дурен собой, неловок, нечистоплотен, и светски необразован. Я раздражителен, скучен для других, нескромен, нетерпим и стыдлив, как ребенок. Я почти невежда. Что я знаю, чему я выучился кое-как сам, урывками, без связи, без толку и то так мало. Я невоздержан, нерешителен, непостоянен, глупо тщеславен и пылок, как все бесхарактерные люди. Я не храбр. Я неаккуратен в жизни и так ленив, что праздность сделалась для меня почти неодолимой привычкой. Я умен, но ум мой еще никогда ни на чем не был основательно испытан. У меня нет ни ума практического, ни ума светского, ни ума делового»... «Я не храбр»! Это пишет человек, о храбрости которого на четвертом бастионе Севастополя ходили легенды. Так беспощадно и так обнаженно писать о себе может, наверное, только тот, кто хочет и умеет изменяться, кто твердо знает, что уже сейчас он не тот, каким был минуту назад. Конечно, постоянство – вещь хорошая, но, как иронически заметил Чацкий, «в мужьях всего дороже». Толстой не хотел быть постоянным. Он постоянен был только в том, что все время уходил от самого себя. И это было сильнее самого сильного счастья, самого сильного удовольствия.

Он любил свою жену сильно и неровно. Когда он женился, кажется, не было человека счастливее. Счастливее? «Я все тот же, так же недоволен часто собой и так же твердо верю в себя и жду от себя... – записывает он пять месяцев спустя после женитьбы. – Еще бы я не был счастлив! Все условия счастья совпали для меня. Одного часто мне недостает (все это время) – сознания, что я сделал все, что должен был, для того, чтобы вполне наслаждаться тем, что мне дано, и отдать другим, всему, своим трудом за то, что они мне дали...» И опять: «Я ее все больше и больше люблю... я нервно раздражен и потому не вполне счастлив. Что-то мучает меня. Ревность к тому человеку, который вполне стоил бы ее. Я не стою». Это была ревность к самому себе, к своему идеалу, к тому человеку, каким он должен был стать и стал.

Да, гении и впрямь неудобные в общежитии люди, потому что слишком многое хотят они вобрать в себя, потому, что слишком суров и непреклонен их суд.

И только ли над собой?

Он и Чернышевский были в общественно-литературной жизни 60-х годов антиподами. И все-таки трудно назвать людей, которые были бы так близки друг другу в этой неуемной жажде правды, справедливости, в этом нетерпении к страданиям и горю людей. Они становились моралистами, резонерами, душили в себе писательство потому, что считали, что проповедники важнее. И во всех делах та же страсть, не художническая, а скорее общественно-политическая, нравственная.

Кто знает, будь Россия в эту пору страной великих социальных свобод, открой она простор для практической переделки жизни, может быть, и недостало бы в русской литературе этих двух имен: не хватило бы на литературу – целиком ушли бы в . практическую деятельность, как уходил Толстой то в заботы о яснополянской школе, то в дела мирового посредника. Как не притрагивался к художественному повествованию Чернышевский, пока были у него дела «Современника» и революции. По натуре своей были они самыми великими революционерами во всей русской литературе XIX века. Ломая взгляды, ломая устоявшееся, стремясь разными путями к одной и той же, по сути, цели – «всестороннему развитию всего существующего».

Нравственное переливалось в художественное. «Вечная тревога, труд, борьба, лишения – это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек, – так пишет он в письме 1857 года. – Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость». Разве эти слова не были воедино человеческим и писательским кредо? Эти мучительные поиски правды, стремление проникнуть в суть вещей становились главным стимулом писательства.

«Война и мир». О чем это величайшее произведение мировой литературы? Об Отечественной войне 1812 года, охотно ответят вам многочисленные статьи и учебники, о победе русских над наполеоновскими войсками... Ответят, почему-то позабыв и то, что, собственно, войне 1812 года посвящена едва ли четверть романа, и то, что сам Толстой, объясняя, почему он начал действие романа с 1805 года, писал: «В третий раз я вернулся назад по чувству, которое, может быть, покажется странным большинству читателей, но которое, надеюсь, поймут именно те, мнением которых я дорожу; я сделал это по чувству, похожему на застенчивость и которое я не могу определить одним словом. Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с Бонапартовской Францией, не описав наших неудач и нашего срама...» Зато какое неожиданное содержание открылось вдруг из этого, казалось бы, сугубо личного и нравственного «совестно», из этой застенчивости – роман о невозможности победить любой народ вообще, если он ведет справедливую войну, если он защищает свое отечество.

Видимо, каждый народ имеет книги о своих национальных победах, о своем превосходстве. Многим они кажутся не только хорошими, но и нужными. Только нужны-то они лишь для самогипноза, для действия временного. Ибо в отличие от действительно победоносных армий книги эти не только никогда не переходят отечественных рубежей, но и победы их оказываются мнимыми: бесславно умирают они и для соотечественников своих. Кто сегодня помнит патриотические сочинения первой мировой войны? Каких-то полвека тому назад? А столетний роман «Война и мир» и поныне одерживает свои победы – и не только в России, но и во Франции. Потому, что нет в толстовском романе побежденного народа. Потому, что вообще роман этот не о победе одного народа над другим, но о победе каждого народа, великий он или малый. И недаром водораздел между героями этого романа проходит не по национальному признаку: и русский император Александр I ничем не лучше французского Бонапарта, а русский вельможа Курагин нам куда более отвратителен, чем пылкий и недалекий французский капитан Рамбаль. Зато равно милы читателю и беззащитный французский барабанщик Винцент и чисто восторженный русский мальчик Петя Ростов. Это был роман о победе человеческого в людях. Роман столь же для русских, сколь и для французов, немцев, англичан...

Он хотел проникнуть в самую суть вещей, понять мир. «Страсть к изображению того, что есть, происходит оттого, что художник надеется, ясно увидав, закрепив то, что есть, понять смысл того, что есть» – так записывал он в 1896 году, осмысляя свой титанический труд.

«Понять то, что есть...» Этот человек, веривший в какого-то своего бога, был самым что ни на есть материалистом. Он не только признавал мир, объективно существовавший вне его сознания, но и признавал неизмеримое превосходство этого мира не только над собой – над кем бы то ни было. Вот почему неприемлемы были для него Наполеоны всех рангов, люди, стремившиеся навязать миру свою единоличную волю. Этого права он не признавал ни за кем. Просветитель и морализатор по натуре своей, он и для себя отвергал право навязывать миру свою волю: «Цель художника не в том, чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда неистощимых всех ее проявлениях. Если бы мне сказали, что я смогу написать роман, которым я неоспоримо установлю кажущееся мне верным воззрение на все социальные вопросы, я бы не посвятил и двух часов труда на такой роман, но если бы мне сказали, что то, что я напишу, будут читать теперешние дети лет через 20 и будут над ним плакать и смеяться и полюблять жизнь, я бы посвятил ему всю свою жизнь и все свои силы». «Полюблять жизнь» – это было для него самым главным, ибо уверен он был, что естественные потребности жизни не могут создать ничего порочного и безнравственного. Безнравственное только там, где люди отрываются от жизни и начинают хотеть того, в чем нет необходимости. Тогда возникают праздность и роскошь, сластолюбие и преступление, тогда начинается эксплуатация, возникают армии, тюрьмы, полиция – все только затем, чтобы сохранить право на разврат. Именно об этом и «Анна Каренина» и «Воскресение».

Только прикосновение к самим основам жизни представлялось Толстому истинно нравственным. Вот почему бывают ему иногда так необходимы дети: чтобы восстановить истинный взгляд на природу вещей. Как бы ни были прекрасны его Тушин и Денисов, но они слишком привыкли к войне, она для них стала «делом». И чтобы не опоэтизировать это страшное по природе своей «дело», Толстой вводит в роман сперва юношу Николая Ростова, а затем его брата – мальчика Петю, вводит неуклюжего своего взрослого ребенка Пьера. Если у Достоевского дети были символами страдания, растерзанности мира, то у Толстого они были прежде всего индикаторами истинности, естественности, правильности: и герой «Детства», и Наташа, и Петя. Они были его поводырями в мире, как был поводырем в Швейцарских Альпах одиннадцатилетний Саша Поливанов, которого он взял в горы, потому что ему «всегда казалось, что ходить по Швейцарии с очень молодым мальчиком, для которого «еще новы все впечатления бытия», должно быть вдвое приятнее». Слиться с самыми основами жизни – это было, пожалуй, одним из главных условий не только писательского, но вообще человеческого счастья. Разве не таков его Каратаев, в котором у нас так долго видели только носителя каратаевщины, что постепенно стали забывать, что же хотел увидеть в нем сам автор. А Толстого поражала в Каратаеве его растворен-ность в людях, в самом ощущении жизни. Он был неотъемлемой частью жизни, как пчела составляет часть роя, и в этом «роевом начале» был весь смысл его существования – быть частью неизмеримо более великого и прекрасного целого. Это было счастьем, и это было долгом. Вот почему так прекрасны и Пьер и Наташа: они вполне обладают этим истинно человеческим свойством – забыться и раствориться в других. Только что потерявшая своего князя Андрея, ослепшая, оглохшая от своего горя, Наташа мгновенно забывает о собственном, когда пришло в эту семью страшное известие о гибели Пети: «Как будто электрический ток пробежал по всему существу" Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидев отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе...

– Друг мой, маменька, – повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как-нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя». Таковы все любимые герои Толстого потому, наверное, что он и сам был таким. Он принял на себя горе миллионов людей, чтобы как-то освободить их, чтобы понять их жизнь и через это понимание сделать ее понятной, а следовательно, подвластной и им. Открыв для себя и тем самым для других этот важнейший закон сцепления людей в народ через способность к самоотвержению, самозабвению, Толстой открыл и причины поражения Наполеона в 1812 году. Наполеон в романе был побежден не Кутузовым и даже не армией, не только Титами, Карпами, Власами, которые отказывались везти провиант, но он побежден и слабосильной девушкой Наташей Ростовой, которая, разоряясь, все же приказывает сгружать с подвод на землю последние фамильные ценности, чтобы вместо них положить на подводы раненых мужиков в солдатских шинелях. Теперь они были для нее не мужики, но люди одного с ней корня, ее братья по вскормившей и вспоившей их земле.

Это было открытие самого мира, его диалектических связей, его противоречий и развития. Чернышевский писал о «диалектике души», открытой Толстым. К сожалению, он уже не мог знать другого Толстого, открывшего диалектику целого мира, в котором все настолько взаимосвязано, что слабосильная девушка побеждала могущественного полководца с его полумиллионной армией.

Это было совершенно особое постижение мира, в котором каждый человек оказывался малой частицей целого и оказывал свое незримое влияние на это целое. Мало того, частицы эти оказывались странным образом проникнуты одна в другую. Трудно представить себе что-либо более далекое, чем Анатоль Курагин и Наташа, развратная Элен и чистейший Пьер, но именно они оказываются переплетены не только судьбами...

Вступаешь в романы Толстого, и смыкается вокруг зеленоватая полумгла океана – особого мира, особых законов. Нечто вроде релятивистского пространства, искривившегося и замкнувшегося вокруг Толстого. Его романы – это целый мир, преображенный его долей, его умом, его взглядом, его пониманием вещей. И это наш мир. Корни, которые связывают его романы с породившей их эпохой, исследованы литературоведами. Но толстовские произведения – это нечто большее. Это – колоссальное дерево, выросшее из своей почвы, но не оставшееся только в ней, а проросшее в нашу. Иначе зачем бы нам он? Он пророс своими корнями и в нашу жизнь и потому читается сегодня как самая что ни на есть современная литература.

Ленин сказал о нем, что благодаря гениальному освещению Толстого эпоха подготовки революции в России выступила как шаг вперед в художественном развитии всего человечества. Я пытаюсь вообразить себе этот шаг. И мне представляется человечество, все мы – большие, малые, – которые, путаясь, сбиваясь, ошибаясь, тянут, как бурлаки в лямках, истории своих народов, своих стран – всего человечества. И вдруг находится богатырь, один рывок которого равен миллионам усилий других. Можно застыть от восхищения. Можно увидеть и понять, что он частица твоего пути, самого тебя, что он возвысил и тебя и ты велик, если, постигая Толстого, дерзаешь идти его путем. Шаг... Еще один... Шаги человека.

  • В закладки
  • Вставить в блог
Представьтесь Facebook Google Twitter или зарегистрируйтесь, чтобы участвовать в обсуждении.

В 10-м номере читайте о представителе древнейшего рода прямых потомков Рюрика, князе Михаиле Ивановиче Хилкове, благодаря которому Россия получила едва ли не самую обширную сеть железных и автомобильных дорог, о полной приключений жизни Жака-Ива Кусто, о жизни и творчестве композитора Клода Дебюсси, о классиках отечественной фантастики братьях Стругацких, новый детектив Натальи Солдатовой «Проделки Элен, или Дама из преисподней» и многое другое.



Виджет Архива Смены